50-е годы, Болотное.
- До чего красивый парень Гриша-то! – говорила Татьяна, двоюродная тётка невесты. – Наша Аля тоже ничего, а в сравнении с женихом своим простушка совсем.
- Да уж, хорош, - кивнула старая Анисья, любуясь безупречным профилем Григория, - но и Алевтина славная, чего уж ты…
- Славная, когда на дороге встретишь, - вмешался в разговор один из гостей на свадьбе, уж не разобрать по чьей линии родня, - а рядом с Гришкой поставить, так сразу бесцветная какая-то, тощая.
Анисья сердито поглядела на гостя. Вот уж нашёл время в девчонке изъяны искать! Сам-то куцый, с проплешиной, половины зубов нет, но, видите ли, свежая, хорошенькая Алевтина ему бесцветной кажется. И разве гоже так про невесту в день свадьбы говорить?
- Ты-то кто будешь? – нахмурилась старуха. – Я вот что-то раньше тебя не видала здесь, хотя в Болотном каждого знаю.
- Из города я, Трефиловым родня, - гордо заявил гость, - Вячеславом меня зовут. Гришке брат я троюродный.
- Что-то не похож на городского-то, - подозрительно произнесла Анисья, - и на родню трефиловскую совсем не тянешь. Они все статные, точёные, будто графья какие. А ты вон какой…облезлый, как кот соседский.
Гостя, что Вячеславом назвался, будто не смутило ни капли, что старуха так нелестно о нём отозвалась. Он раздувался от гордости за своего родственника-жениха. И не потому лишь, что красив Григорий, да ладен. А потому что хороший он парень, трудолюбивый, и голова на плечах имеется – вот что знал каждый о нём.
В колхозе его ценили, потому как на все руки мастер. И с новой техникой разобраться, и поломку исправить, и лошадь буйную усмирить – всё мог Гриша.
И грязной работы не боялся молодой Трефилов. С его-то светлой головой куда-то в верха надо было – партийными делами заниматься, бумажки перебирать или в профкоме работать. А с таким лицом красивым хоть со сцены важные для страны слова вещать или сразу в дипломаты.
Замечтался Вячеслав. Подумалось ему ещё, что говорит Гришка больно складно. И голос такой, что за душу берёт. Так, может, в артисты его или на радио?
Тут заметил гость, что Анисья и тётка, что Татьяной звалась, от него отвернулись, о своём засудачили. Не дали, значит, ему, родственнику жениха, своей важностью потешиться. Потому затеребил он старухино плечо и ухмыльнулся ей в лицо беззубым ртом.
- Да чего тебе, убогий? – рассердилась Анисья, сбрасывая назойливую руку чужака. – Опять на Альку нашу наговаривать станешь, дескать Трефиловым не ровня?
- Может, и не ровня, - вновь оскалился Вячеслав. - Вы будто не знаете, что жених-то из графьёв.
- Ты, часом, не белены объелся? – прикрикнула старуха. – А, мож, горькую пил, да лишка дал?
- Ты чего, бабка, я ж и не пью вовсе. И в рассудке здравом.
- А о графьях-то с какого перепугу сочинять начал?
- Да правда это, потому что.
Вячеслав поднял голову, спину выпрямил, будто загордившись. И стал рассказывать, что по отцу Трефиловы потомственные аристократы. Был некий Василий Трефилов, уж точно граф, не меньше. Он дедом приходился Гришке. И что после революции Василий был сослан в Сибирь со всем своим семейством. Уехал по доброй воле, даже порадовался такому решению властей, потому как в худшем случае ему грозил расстрел.
- Чего брешешь-то? – сердито буркнула Анисья. – Я в Болотном с рождения живу, никогда сюда никого не ссылали. Тем более, графьев всяких.
- А потому что направили деда в Енисейскую губернию, далеко от здешних мест. То была волость Назаровская. Жили там Трефиловы несколько лет, вот только местные их не больно-то жаловали.
- А чего ж не жаловали? Будто ссыльных не видели? Так полно их было.
- Видели, но больше каторжных, воров да сброду всякого. А Трефиловы очень уж отличались от местного народа. Дочку Василия погубить хотели, сотворить с ней стыдное дело пытались.
Сначала Анисья и Татьяна с неприязнью глядели на гостя, а теперь слушали его, разинув рты. Это ж какие страсти творились в Гришкином роду! Любопытство тут же взяло верх.
- А чего дальше-то было?
- Понял Василий, что не будет житья им. За себя уж не беспокоился, а вот за детей своих тревожился. В своё время влиятельным человеком он был, видать, связи-то не растратил. Прознал, что у его бывшего поверенного родня в посёлке Бердское. Ныне-то Бердск городом зовётся, а тогда…
- Да не тяни ты! Что нам дело до того, город то был, или село!
- Так вот сам Василий перебраться не смог, потому как по бумагам был прикреплён к селу в Назаровской волости. А вот детей сумел отправить.
- А им в ту пору сколько было?
- То ли девятнадцать, то ли двадцать, погодки они. Что с дочкой сталось, не знаю, а вот сын Алексей Трефилов был грамотен, да мозгами не обделён. Взяли его учительствовать у нас в Бердске.
Тут Анисья задумалась и палец кверху подняла, будто вспомнила что-то важное. Затем закивала головой.
- Знаю я, как было дальше! – заговорила она. – Алексей этот самый к нам из города прибыл, местной школой руководить. Говорили, ненадолго он в наших местах, потом вернётся в посёлок, там потеплее местечко-то.
И рассказала Анисья, что жила в Болотном большая, дружная семья Губовых. Много у них родилось сыновей. А вот дочка единственная была, Алёнушкой звали её.
Приглянулась Алексею Алёнка, и она к нему потянулась. Говорил он хорошо, смотрелся красавцем – высокий, широкоплечий, с точёным профилем. В доме Губовых учителя стали привечать с теплотой. А пришло время и Алёнку за него замуж выдали. Потому-то Алексей Васильевич остался в Болотном.
О том, что жених чужак, никто не сплетничал особо. Потому как человек уважаемый, и всем в селе по душе пришёлся. А ещё для школы многое сделал.
- И подумать не могли, что учитель-то дворянских кровей, - пожала плечами Анисья, - потому как не заносчив был, тяжёлой работы не боялся. Своими глазами видела, как с работягами он крышу школьную чинил да стены красил.
- А на аристократа Гришка очень даже похож, - вдруг заговорила Татьяна и подмигнула Анисье, - смотри какой нос, будто на старинном портрете.
- Похож, - кивнула старуха, залюбовавшись красивым профилем жениха.
Потом пустилась она в воспоминания о том, как дружно жила молодая семья Трефиловых, как троих сыновей они родили, из которых Гришка младшеньким был. И все ладные они были, как на подбор, высокие и красивые. Вспоминала Анисья и улыбалась.
- А потом на страну немцы напали, - вдруг произнесла старуха, и лицо её стало печальным, - все парни Губовы, Алёнкины братья, ушли воевать. И старшие Трефиловы ушли…только Гришка остался, потому как малой ещё был.
Смахнула слезу Анисья, вспоминая, что ни один из Губовых и Трефиловых с войны не вернулся. Потом вдруг задумалась она, нахмурилась и с подозрением поглядела на Вячеслава.
- Это ж каким боком ты в родню Гришке-то нашему затесался, а? – спросила она.
Гость покраснел, заюлил, руками замахал. Даже отсесть подальше от бабки попытался, но та ловко ухватила его за рукав.
- Да, я это…и не родня вовсе.
- А кто ж тогда троюродным братцем его назвался?
- Да... я дальняя родня тому самому бывшему поверенному Василия, что помог Алексею Трефилову в Бердск перебраться. В семье нашей очень гордятся тем, что графскому роду помогли сберечься.
Прыснула Анисья со смеху, а за ней и Татьяна. Вот же чудак, хвалился Гришкой, как сыном родным, ещё и на Алевтину фыркал, мол недостаточно хороша она для графского потомка.
Насупился Василий, отвернулся от них. Ещё и буркнул себе под нос, чего, мол взять от деревенских баб. А потом и отсел от греха подальше.
Весёлая свадьба была, шумная. Радовались люди и за Григория, и за Алевтину.
Понятно было, чем привлекла тихая Аля местного красавца. Глазами, что влюблённо глядели на него, нежным голосочком, аккуратными веснушками на крохотном чуть вздёрнутом кверху носике.
Многие девицы убивались по Гришке, а он их будто не замечал. С юных лет любил Алевтину, и о том все знали.
По большей части люди с теплотой отзывались о молодой семье Трефиловых. Но были и злые языки.
- Гулять будет Гришка от простушки своей, - шептались кумушки, - девчата-то как вились вокруг него, так и будут виться. А какой мужик утерпит?
- Да не такой Гришка-то, и любит Алю, - возражали им другие.
- Да любовь-то она сначала, - не унимались первые, - пока тонкая, да звонкая она, да в рот ему заглядывает. А как дети пойдут, хозяйство заест, так о любви былой одни воспоминания останутся.
****
Вопреки сплетням, ни разу не был Григорий замечен в неверности жене.
Первым родился у Трефиловых Сенька, следом Дашутка появилась. Детей своих родители нежно любили, растили с душой, учили правде и добру.
Ласковой матерью была Алевтина, да и Григорий не был строгим отцом. Но детишки не балованными росли, видать, на примере родителей учились трудолюбию, честности и терпимости к ближним.
Но заметил Гриша, что супруга после рождения дочки будто померкла. Глаза её ясные побледнели, веснушки казались тёмными на белом лице, утратила Алька детскую округлость лица.
- Аля, скажи, а ничего тебя не тревожит? Не болит ничего? - обеспокоенно спрашивал Григорий.
- Всё у меня хорошо, - улыбаясь, отвечала жена. - Почему ты решил, что болит у меня что-то?
- Потому что в глаза твои гляжу, а солнышка в них не вижу. Будто не радует тебя ничего.
- Как же не радоваться, Гриша, когда всё хорошо у нас? И детишки здоровые, и ты рядом, и дом в чистоте и порядке.
- И всё ж по другому всё стало. Будто отнял я у тебя что-то, а сам не пойму что.
Хотя Алевтина, прижавшись к мужу, заверила его, что ничегошеньки он не отнял, а напротив, подарил ей счастье, Григорий не успокоился. Стал он думать, как раньше жила Аля, когда невестой была. И вспомнил.
- Аля, а что ж ты не вышиваешь яркими нитками, как раньше? Очень красивые платки да полотна получались у тебя. Ежели нитей нет, так ты скажи и я живо в город смотаюсь за ними.
По тому, как заблестели ее глаза, понял Гриша, что в точку попал. Но она лишь сказала, что нет у нее времени на ерунду. И никому ее вышивка не нужна.
Не стал больше Григорий ни о чём жену расспрашивать. Отправился он в город, никому ничего не сказав. А оттуда вернулся с горой разноцветных ниток, лоскутами, пяльцами, набором иголок и напёрстком. Разложил это всё перед удивленной женой и сказал, чтоб вышивала красоту всякую.
Освободил крохотную комнатушку в доме, что была занята старыми вещами, протёр там пыль, установил небольшой столик и поставил кресло.
Окон в той комнатке не было, потому Гриша принёс туда керосиновую лампу. А потом позвал жену.
- Мастерская твоя будет, нравится? – спросил он.
- Гришенька! – ахнула жена и бросилась ему на шею. И глаза ее стали вновь прежними, как у юной девушки.
- Знаю, Аля, делами ты у меня замотана, ни минуты нет порой свободной, - произнёс Григорий, - но мы это дело решим. Как ужин сготовишь, поешь сама, и иди занимайся. А мы уж с Сенькой и Дашуткой сами поедим да приберём за собой.
- Да как же…
- Окон нет, то жаль, конечно. Зато, вот, лампа керосиновая, под ее светом можно работать. Можешь закрыться, и никто мешать тебе не будет. Кто из ребят надумает тебя побеспокоить, я уж разберусь, да займу делом.
Первое время стыдилась Алевтина заниматься вышивкой. Очень любила она это дело раньше. А тут хозяйство, хлопоты домашние – где уж тут вышивать? Поэтому приходила рукодельница в свою комнатушку, усаживалась в кресло, зажигала керосиновую лампу и просто перебирала нитки, сравнивала их по цвету, прикладывала к лоскутам и рисовала в голове узоры, при этом держа "ушки на макушке".
Не Даша ли капризничает? Не Сеня ли озорничает? Муж закашлял – надо бы ему снадобье на меду приготовить, чтобы на ночь принял.
Но каждый раз, когда выбегала Алевтина по какому-то делу, супруг её назад отправлял.
- Иди, иди, сами разберёмся, - говорил он.
А потом и вовсе придумал, как жене любимое дело вернуть. Сам то петухов, то звезды, то цветы просил вышить. Мужу, конечно, Алевтина отказать не могла. Бегом бежала в свою мастерскую и садилась за работу. И дело у неё шло легко и с огоньком.
А детей, когда горел свет керосиновой лампы, не пускали внутрь.
Когда Сене было восемь лет, а Дашке пять, у Трефиловых родился Мишенька. Тяжело дался сын Алевтине и сильно сдала она после родов. Её некогда тонкая талия расплылась, располнела женщина и всё чаще прихватывало у неё то спину, то живот.
Красоту тогда, можно сказать, растеряла Аля. О том и в посёлке шептались.
- Гришка и молодым хорош собой был, а с годами так и вовсе статный какой стал, глаз не оторвать, - говорили в Болотном, - ох, загуляет он от Альки, коли и дальше отъедаться будет!
И тут со сплетниками соглашались все. Видели, как потяжелела Алевтина, утратила былую свежесть и красоту.
В ту пору Тамара Хмелькова овдовела - супруг ее от воспаления легких умер.
Как и Григорий, в колхозе Тамара работала. И всё рядом с ним крутилась. Он был приветлив с ней, мог пошутить и над её шуткой посмеяться. Бывало, помогал по работе. А та, видать, решила, что попался мужичок.
- Заходи, - говорит, - Гришенька, ко мне вечерком. Дело есть.
- Поправить или починить что надобно?
- Починить-починить, да и поправить придётся.
Григорий кивнул. Знал он, что муж у Тамары помер. А ведь бабе одной нелегко приходится. И крыша потечь может, и забор рассыпаться. А, может, просто дров нарубить надо вдове.
Григорий привычен был помогать людям, и тут ничего плохого не заподозрил. Вот только пришёл он к вдове и замер на пороге. Та косу расплела, в одной рубашке перед ним появилась и глазами его так и манит.
Нахмурился Гришка, потоптался у входа. Что дальше делать, не понимал.
- Присядь, Гришенька, поужинаем, - заворковала Тамара, - я картошечки тебе нажарила, грибочков солёных с лучком и сметанкой намешала.
- А чего мне ужинать у тебя? Меня жена на ужин ждёт.
- Разве сравнится её варево с моими грибочками?
Не понравился Григорию тон красивой вдовы. Но, будучи человеком порядочным, он и сам верил в порядочность тех, кто его окружал. Тем более, это Томка. Она ж столько времени рядом была. Товарищ, вот она кто!
- Говори, что поправить надо, - сердито произнёс он, - да побыстрее, не то уйду.
- Чего ты, Гришунь, как маленький? На ужин я тебя звала, чтобы поговорил, отдохнул со мной.
- Отдыхать мне с женой хочется. Без неё не могу. А ты, я погляжу, обманом меня заманила. Пошёл я, Том, это не дело так поступать.
Махнул Григорий рукой и вышел из дома Хмельковых.
Дома же увидел он свою ненаглядную Алю. Та месила тесто. Волосы её растрепались, вылезли из-под косынки. На лбу появилась испарина. Раскрасневшаяся, неприбранная, неповоротливая.
Но сердце Григория ёкнуло, глядя на неё. Не было для него никого милее жены. Пахло от неё свежестью и выпечкой, а не чем-то сладковато-душным, как от Томки.
- Алька, милая моя, - прошептал Григорий, подошёл к жене и стал обнимать её.
- Ты чего, я ж в муке? – засмеялась Алевтина.
- И я теперь в муке, - прошептал муж, обнимая жену.
Улыбнулась Алевтина супругу, и засияли её глаза. Вымешивала она тесто, всё такая же растрёпанная, а на губах счастливая улыбка была. Ни разу не возникало у неё сомнений в любви и верности мужа. Даже приревновать не хотелось.
Нехорошо в тот день у Гриши на душе было. Тамарка оставила осадок неприятный. А успокоение пришло лишь тогда, когда после всей домашней работы закрылась Алевтина в своей мастерской, села за любимое дело и зажгла лампу.
То Мишу на руках качал Григорий, то Даше волосы расчёсывал, то с Сенькой боролся в шутку. Но что бы он ни делал, всё поглядывал в сторону закрытой двери, за которой горела керосиновая лампа. И детям спокойно было. Нет-нет, да пробегали они мимо, останавливая взгляд на горящей полоске под дверью.
***
Вскоре опять забеременела Алевтина. Всех своих детей Трефиловы ждали с радостью и нетерпеньем. А тут тревога поселилась на душе у Григория. Ещё большей теплотой и заботой окружил он жену, будто чувствовал, что неладно всё с этой беременностью.
Григорий изводил вопросами местного доктора. А тот лишь покачал головой.
- Слабая она, беречься ей надо, чтобы дитя выносить. Ей бы и вовсе не следовало беременеть. Не ко времени вы четвертого ребеночка сообразили.
Долгие недели муж не давал беременной супруге ни за какие дела по хозяйству браться. Всё сам, хотя и приходил уставший с работы. Старшим детям поручал овощей начистить, курицу ощипать. Сеня воду носил, Даша полы мела.
- И не думай вставать, - хмурился Григорий, когда жена порывалась вскочить и взяться за работу.
- Да невмоготу уж, Гришенька, лежать-то! Отлежу себе все бока. Я ведь все толще становлюсь!
- Раз лежать невмоготу, тихонько во дворе погуляй. Осторожно только, не носись, как заполошная.
- Гриш, да чем-то полезным мне заняться охота. Тошно от безделья.
- Ну, тогда иди вышивай.
- А чего вышивать-то,?
- А знаешь рубаху мою белую? Давно мечталось мне, чтобы буковки на ней вышиты были. "А" и "Т", Алевтина Трефилова.
Заулыбалась Алька, засияли её глаза-васильки. Тут же вскочила, забыв про беременный живот и предостережения мужа, и закрылась в своей коморке. А, глядя на свет от керосиновой лампы, что проникал через щёлочку по дверью, Григорий чувствовал, как на сердце становится легче.
***
Алевтина умерла в родах. Девочка, которую она родила, не прожила и нескольких минут.
Доктор вышел к Григорию, отводя взгляд. Не раз за долгие годы работы ему приходилось сообщать родным самое страшное. Но никогда ему не было так тяжело, как в тот раз.
Удивительно, но Григорий не разрыдался, не закричал от боли и никак не показал своих страданий. Он кивнул и вышел на улицу, чувствуя, как нечто тяжёлое камнем легло на душу. И было понятно – этот груз никогда не станет легче. Али не будет рядом, а то место в душе, что принадлежало ей, теперь занимала глухая боль.
Казалось, он давно знал, что случится страшное. Чувствовал, боялся и гнал от себя жуткие мысли.
Невероятным усилием воли Григорий собрался и тяжело выдохнул. Ему предстояло сообщить детям о том, что их мать умерла.
Как хотелось ему в тот вечер жалеть себя. Напиться до беспамятства, бить кулаком о стену и призывать к себе смерть. Но он посадил на колени Мишу, Одной рукой он придерживал его, а другой обнимал Дашу. А сам разговаривал с Сеней, который был уже взрослым парнем, но в тот момент выглядел как ребёнок. Он сжимал рот, чтобы не расплакаться, потому на слова отца не мог ничего сказать.
- Как мы будем жить без неё, папа? – рыдала Даша, прижимаясь к отцу.
- Также, как с ней, доченька, - прошептал Григорий и ещё нежнее обнял девочку, - только без неё.
Даша разрыдалась ещё сильнее. Тут и Сеня дал волю чувствам. Не мог и Гриша дальше сдерживать рыдания.
- Поплачьте, поплачьте мои хорошие, всё пройдёт, скоро станет легче, - говорил им отец, от души надеясь на то, что дети смогут поверить ему. Ведь он сам ни на минуту в свои слова не верил.
***
Каких сил Григорию стоило держаться, не знал никто. Он знал, что ради детей должен был сохранять хоть какую-то видимость прежней жизни. На плите дымилась любимая каша жены, дома была чистота, даже супы он научился варить точь-в-точь также, как варила его покойная жена.
Что-то делал он сам, кое-какую работу поручал ребятишкам. Глядя на них, он едва сдерживал слёзы.
"Аля, Алечка, - говорил он мысленно, - если б ты могла их видеть. Какой молодец Сеня, настоящий мужичок. А Даша какая помощница! Все больше на тебя походит. А Миша и вовсе твоя копия".
Григорий наивно верил в то, что дети не догадываются о той боли, что испытывал он ежедневно. Миша, может быть, до конца и не понимал, какая тоска гложет отца, а вот старшие всё видели и понимали.
Но глядя на то, как мужественно держится ради них папа, Дарья и Арсений тоже старались быть ему поддержкой. Потому улыбались, когда хотелось плакать, говорили ему о своих радостях, школьных успехах и достижениях.
Местные поговаривали о том, что надо бы Григорию жениться. А что, мужик он видный, с годами еще привлекательнее стал. Сельчанки поглядывали на него ничуть не меньше, чем в ранней молодости. Но вдовец даже думать не хотел о том, чтобы впустить в свою жизнь другую женщину.
Все Трефиловы пытались сохранить в доме ту же атмосферу, что была при Алевтине. Однажды Григорий увидел, как дочь, проходя мимо двери в материнскую мастерскую, остановилась, будто желая что-то увидеть. Затем горько вздохнула и прошла мимо.
В тот вечер отец впервые зашёл в комнатушку покойной жены. Он сел в её кресло, зажёг керосиновую лампу. Вышивать он не умел, поэтому бережно собрал нитки, пяльца, лоскуты и убрал на верхнюю полку. Потом задумался – когда-то в детстве он вырезал фигурки из дерева. То были игрушки – деревянные солдатики, свистульки, мелкая кухонная утварь.
Однажды маленький Гриша выстругал из древесины ложку и подарил её своей бабушке. Она до самой смерти хлебала щи только этой ложкой. А что, если…
В тот вечер Григорий впервые за долгое время взялся за рубанок. Вообще-то им удобнее было работать в сарае. Но вытачивать мелкие детали можно было в мастерской Алевтины.
Так стали проходить его вечера. Отвлекаясь на любимое дело, Григорий будто бы забывал о своей тоске.
Однажды подумалось ему, что, работая по вечерам с деревом, он меньше уделяет внимания детям. Отцу стало стыдно. Оставив фигурку на столе, он вышел было из мастерской. И замер…
На кушетке лежала Дарья, прижав к себе Мишутку. Мальчонка засыпал в объятиях старшей сестры, а девочка неотрывно глядела в сторону двери.
- Доченька, - прошептал Григорий, - ты не спишь.
- Нет, пап, смотрю. Пожалуйста, оставь ещё хоть ненадолго.
- Что, моя милая, оставить?
- Лампу. Чтобы полосочка света под дверью горела. Как при матушке.
И Даша улыбнулась отцу. Немного грустно, а вроде и с радостью. А Григорию подумалось, что впервые за долгие месяцы на сердце у него стало приятно и легко.
ЭПИЛОГ
Эту историю поведала Ольга, дочь Дарьи, внучка Григория Трефилова. Эта керосиновая лампа до сих пор хранится у неё на даче. Каждый раз Ольга смотрит на неё и вспоминает рассказы своей матери о её родителях.
По словам Ольги, Дарья с невероятным восхищением, уважением и любовью говорила о матушке и отце. Где-то с улыбкой, где-то со слезами она рассказывала о том, как ради любимых детей Григорий сумел сохранить в доме ту же атмосферу, что была создана Алевтиной.
- Упоминала мать и про воздушное тесто, что делала бабушка Алевтина, - говорит Ольга, - но чаще всего вспоминала про свет керосинки, что проникал из-за двери. Про то, как отец сумел убедить их – пока керосинка горит, мама дома, и всё хорошо.
С восхищением Ольга рассказывает о любви бабушки Алевтины и деда Гриши. С гордостью и немного с грустью. Не верится ей, что в жизни встречаются мужчины, способные хранить верность, несмотря ни на что.
Ведь Григорий так и не женился больше. До самой смерти он не желал знать никаких женщин, кроме любимой Алевтины.
Спасибо за прочтение. Другие рассказы можно прочитать по ссылкам ниже:
Поддержка автора приветствуется.)