Ректор НИЯУ МИФИ Владимир Шевченко — о квантовых технологиях и ядерных часах, о стереотипах про гениев и «почтовых ящиках», о белках в кампусе и здоровом консерватизме, о том, что студент-ядерщик безопаснее студента-химика, «Обнинск ТеХе», Большом адронном коллайдере и о том, что даже Эйнштейна не грех лишний раз проверить. Приёмной кампании в российские вузы посвящается.
У вас довольно редкая для ректора биография: теоретическая физика, международные коллаборации, ЦЕРН, Курчатовский институт — и потом управление большим университетом. В какой момент учёный вообще начинает думать как ректор?
Когда я оборачиваюсь, мне кажется, что главная развилка была пройдена в конце 1987 года, когда я, восьмиклассник 402-й московской школы, пришёл с другом на день открытых дверей физико-математической школы 542 (сегодня это лицей 1511 нашего Предуниверситария) и ушёл в тот день оттуда с чувством, что я нашёл своих. Потом были два счастливых года в ФМШ, учёба в МИФИ и всё то, о чём вы сказали. И когда в 2021 году мне предложили вернуться в свою alma mater на позицию ректора, для меня это было естественным продолжением дороги, по которой я пошёл тогда, 40 лет назад.
Вы в нескольких интервью говорили, что МИФИ — это не тот вуз, которому всё равно, где окажутся его выпускники, что вы рады, когда талантливый человек, получивший у вас образование, находит себя в Росатоме. Сейчас идёт приёмная кампания: школьники с высокими баллами выбирают между МИФИ и другими сильными техническими вузами. На какие вопросы абитуриент должен себе ответить, чтобы понять: ему именно в МИФИ?
Начну с первой части. Нам действительно небезразлично, куда пойдёт наш выпускник. Есть вузы, где чему-то научили человека, выдали ему диплом, а что дальше с ним случилось — его личное дело. У нас это не так.
Исходим из того, что основная ответственность за подготовку молодых специалистов для некоторых очень важных задач лежит именно на нас. Прежде всего это касается ядерно-оружейного комплекса. Мы готовим будущих хранителей нашего ядерного щита и на московской площадке, и в наших филиалах, прежде всего в Сарове и в Снежинске. Но это, конечно, не массовая история.
Вообще, связь с атомной отраслью — это наш исторический фундамент и важнейший актив. Мы очень серьёзно относимся к этому партнёрству и благодарны госкорпорации «Росатом» за системную поддержку. Эта связь даёт нам возможности участвовать в решении масштабных задач государственной важности. Это же позволяет удерживать лидерство в ядерном образовании и быть конкурентоспособными на мировом уровне, в том числе реализуя такие масштабные проекты, как «Обнинск ТеХ».
В то же время важно понимать, что мы не «отраслевой» вуз, не то, что в советское время называлось втузом, и никогда им не были. Это напрямую отражено в нашем названии: МИФИ — национальный исследовательский ядерный университет. Мы действуем в глобальной научно-образовательной рамке. Ряд направлений нашей деятельности тесно связаны с сегодняшней повесткой «Росатома», какие-то — довольно далеки от неё. Это же касается и спектра карьерных траекторий наших выпускников – он очень широк. Никакой ревности «Росатома» это не вызывает, потому что «Росатом» не только наш мудрый партнёр — это корпорация, которая умеет смотреть далеко вперёд. А нас, университет, стимулирует смотреть ещё дальше.
Если возвращаться к вашему вопросу, действительно, я часто слышу: «Расскажите, почему мне надо идти к вам в МИФИ». Я всегда на это отвечаю: я не знаю, куда надо идти именно вам.
А как это понять?
Мне кажется, очень важно прислушиваться к внутреннему ощущению. Сходить в разные университеты, пройтись по корпусам, заглянуть в кафетерий, посмотреть на кампус, послушать, как и о чём разговаривают студенты… Попытаться почувствовать атмосферу места. И сердце вам подскажет, ваше это или нет.
Здесь нет правильных и неправильных ответов. У нас часто бывает, что молодой человек осознанно приходит на конкретную программу — и это правильный выбор. Тем более, есть образовательные программы, по которым мы безусловные лидеры в российском высшем образовании, например те же ядерные технологии.
А бывает иначе: школьник пришёл на день открытых дверей или на олимпиаду, увидел у нас живую белку, которая играет с орешками, и это предопределило его решение. Он сказал сам себе: хочу учиться в таком вузе в Москве, где по кампусу бегают белки. И это тоже правильно. Такие эмоции дорогого стоят, я уверен, что они не случайны и к ним надо быть внимательным.
Понятно, что всегда хочется мечтать о здоровом балансе между чувствами и рациональными соображениями. Мы рады разным людям, один из наших девизов: дорог каждый талант. У нас нет заданной матрицы «типичный абитуриент МИФИ». Или лучше скажу так: типичный абитуриент МИФИ не похож ни на какого другого абитуриента. И в этом его типичность.
Про учёных, инженеров и фундаментальную науку
А типичный выпускник МИФИ? Вы много раз говорили, что для вашего университета важно соединять в своих выпускниках учёного и инженера. Значит ли это, что вам не нужны теоретики? Это, кстати, довольно популярный тезис сейчас, не только в отношении МИФИ: рынок требует, чтобы любые научные открытия могли быть быстро и выгодно поставлены на практические рельсы…
Прежде всего, слухи о смерти теоретической и фундаментальной науки сильно преувеличены. Она сегодня нужна так же, как была нужна пятьдесят и сто лет назад. Другое дело, что сам вопрос о том, что такое фундаментальная наука и почему люди ею занимаются, непростой. Многие крупные мыслители на протяжении веков пытались на него ответить.
Учёный — это человек, который прежде всего ищет новые факты. Он пытается узнать или понять что-то, что не было известно и понято раньше. Этот фактор новизны, первенства очень важен для любой научной деятельности. И он в некотором смысле отодвигает на второй план вопрос о том, как этот новый факт дальше будет жить: найдёт ли он воплощение в каких-то практических применениях, как он связан с другими фактами и т.д.
Более того, вся история науки показывает: чем более странный, неожиданный, не соответствующий прежним представлениям факт открывает учёный, тем ценнее он в итоге оказывается, в том числе с точки зрения прикладных применений.
Например?
Так произошло с электричеством и магнетизмом. Во времена Пушкина это был набор любопытных, иногда забавных и непонятно как связанных друг с другом явлений. А сегодня вся наша цивилизация стоит на использовании свойств электромагнитных полей, токов и процессов, происходящих с носителями электрического заряда.
А вот если мы говорим об инженере — у него есть цель и план, как её достичь. Если инженер спроектировал дом, который должен стоять при данной ветровой нагрузке, а он рухнул, значит, это плохой инженер. У инженера не может быть неожиданностей такого рода. А для исследователя, для учёного, наоборот, очень ценно, когда случилось не то, чего он ожидал, а что-то иное, новое.
Одни люди больше склонны к одному типу мышления и деятельности, другие — к другому. Но внутри нашей мифистской ДНК действительно заложена идея поиска их синтеза. Многие успешные выпускники МИФИ занимают позиции, которые в западной терминологии называются Сhief technical officer (CTO), у нас это директор по исследованиям и разработкам. Для большинства из них характерна именно такая синергия научной и инженерной логик.
Когда у вас есть план сделать то, чего вы раньше никогда не делали, вы очень быстро понимаете: невозможно продуктивно заниматься инженерной деятельностью нового, если нет научного понимания соответствующих основ.
Эту разницу можно наглядно проиллюстрировать на примере, скажем, Эйфелевой башни и атомного реактора. И то и другое — очень сложные инженерные изделия. Но все научные знания, необходимые для сооружения башни, уже имелись в распоряжении её строителей до начала работ. В случае же реактора на каждом шаге возникали научные вопросы, ответы на которые не были известны: каковы должны быть параметры уран-графитовой сборки («котла», как говорили в то время), чтобы в ней пошла цепная реакция, как примеси в графите влияют на поглощение нейтронов и десятки подобных. Лидер советского атомного проекта Игорь Курчатов, который вместе с соратниками все эти проблемы решил, пожалуй, ярчайший русский инженер-исследователь XX века.
В названии «Московский инженерно-физический институт» уже закодирован этот «инженер-физик». Человек, который способен придумывать, создавать, разрабатывать и эксплуатировать системы и устройства, которых раньше не было и которые основаны в том числе на новых научных фактах и принципах. Это люди, которые, в частности, понимают, когда можно довериться компьютерному эксперименту, а когда необходимы дорогостоящие, но незаменимые натурные испытания, где можно опереться на результаты ИИ-симуляций, а где их нужно выкинуть в помойку. Они не работают по инструкциям, а их пишут. А на самом высоком уровне — знают, когда этого вообще не надо делать. Да, необходимая для этого экспертность выращивается годами. Но начинается этот путь со студенческой скамьи.
Про вундеркиндов и олимпиады
Есть стереотип: если ребёнок не вундеркинд, не победитель олимпиад и не почти гений, ему не стоит пытаться поступать в МИФИ — только себя измучает. Насколько это справедливо?
Мало что кажется мне более вредным среди предубеждений о ведущих технических вузах, чем то, что вы сейчас сказали.
Начать с того, что гений, вундеркинд и победитель олимпиад — это три разные категории людей. Мы знаем примеры вундеркиндов, из которых ничего не получилось. Знаем блестящих победителей школьных олимпиад, которые к двадцати годам полностью выгорели, опустошились и не состоялись как специалисты. И помним высказывание Томаса Эдисона о том, что гений — это one percent inspiration and ninety-nine percent perspiration — «один процент вдохновения и 99 процентов потения».
И наоборот: есть немало замечательных профессионалов, очень успешных людей, которые не демонстрировали каких-то выдающихся успехов в изучении школьных предметов.
Многие молодые люди думают: «Достаточно ли у меня способностей, чтобы заниматься этим?» Я полагаю, что главный вопрос здесь иной: что вы чувствуете? Интересно ли вам размышлять о темах, связанных со STEM: физикой, математикой, информатикой, инженерией? Переходит ли у вас восхищение красотой радуги в желание разобраться, как она возникает, или же, наоборот, идея «поверить алгеброй гармонию» вам чужда? Приходит ли к вам внутренняя радость, когда удалось что-то понять? Вот это ощущение «я для себя что-то понял, и мне от этого стало хорошо» — очень важный маркер. Значит, вам стоит подумать о том, чтобы двигаться в направлении науки и инженерии.
Конечно, чтобы поступить в такой университет, как наш, нужно показать высокие результаты ЕГЭ или серьёзные олимпиадные результаты. Но мы стараемся не потерять и тех ребят, которые ни тем ни другим похвастаться не могут, зато имеют другие интеллектуальные достижения, выделяющие их среди сверстников.
У нас есть специальный конкурс «Код мифиста», который мы запустили несколько лет назад. Каждый год мы берём несколько человек, у которых нет нужных баллов ЕГЭ или дипломов олимпиад, но есть достижения, которые мы считаем достаточными, чтобы предложить им обучение за счёт средств университета с полным покрытием расходов.
О каких достижениях речь?
Например, два года назад мы взяли Ивана Ильясова за то, что он стал чемпионом мира по шашкам в категории до 18 лет. Мы решили, что это достаточно выдающееся достижение.
И как он учится?
Хорошо.
На другом конкурсе, «Ход мысли», который мы запустили в прошлом году, мы предлагаем понятные школьнику, но достаточно сложные задачи, которые нельзя «нагуглить», и искусственный интеллект эти задачи за вас не решит. Оцениваем мы именно ход мысли, научное содержание рассуждений в поисках решения. Это очень интересное и живое дело, напоминающее старые добрые «физические бои». Вообще, мы ждём ребят, которым интереснее задавать новые нетривиальные научные вопросы, чем решать задачи, уже кем-то решённые.
Можете привести пример такой задачи?
Заинтересованных я бы направил на сайт конкурса. Как один пример, мы предлагали порассуждать, как будет гореть костёр на планете в зависимости от силы её гравитации.
ИИ на такое не ответит?
Самые общие вещи, конечно, ответит. Но никакой модели или тем более теории этого процесса ждать от ИИ не стоит. Кстати, несмотря на то что дети знают, что ИИ не поможет, они всё равно пытаются им пользоваться. И это, может быть, и неплохо: вступая в полемику с результатами ИИ, школьник размышляет и сам. Даже сгенерированная ИИ глупость может подтолкнуть человеческую мысль в верном направлении.
Но это если ребёнок спорит с ИИ, а не просто принимает ответ.
Да. Если бездумно принимает — тогда это, конечно, не к нам.
Победителям этого конкурса мы дали право поступления к нам без вступительных испытаний. Надеюсь, что кто-то из них придёт к нам уже как студент первого курса.
При МИФИ есть лицеи. Для их выпускников существуют какие-то преференции при поступлении?
У нас два лицея в составе предуниверситария: 1511 и 1523. Но их выпускники также должны успешно сдавать ЕГЭ или побеждать в олимпиадах. Преференция только в том, что мы их хорошо учим: достаточно сказать, что средний балл ЕГЭ по математике в этом году в лицее 1511 перешагнул за 90. Ну и, конечно, они нас просто лучше знают. В прошлом году 100% выпускников обоих лицеев поступили в ведущие вузы и более 55% к нам. Это хороший результат, если сравнивать с другими предуниверситариями. Хотя мы, конечно, хотели бы, чтобы этот процент ещё подрос.
Про «Росатом», «почтовые ящики» и ограничения
Ещё один стереотип: человек заканчивает МИФИ — и дальше его ждёт «почтовый ящик», секретность, ограничения в передвижении. Насколько об этом нужно думать при поступлении?
Обращусь к своему личному опыту. Ни в период, когда у меня не было формы допуска к сведениям, составляющим государственную тайну, ни после того, когда она появилась, у меня ни разу в жизни не было проблем с перемещением куда-либо. Могу просто сказать и расписаться. А я посетил с рабочими и туристическими целями не один десяток стран.
Вообще, профессионалы обычно сами хорошо знают, насколько их деятельность чувствительна с точки зрения тех или иных формальных ограничений их прав, и это касается любой области. Сейчас это полностью добровольное дело, и нет никаких случаев, даже близко похожих на принуждение обучающихся к треку, связанному с ограничениями.
Но сами треки есть.
Разумеется, есть. Некоторые молодые люди осознанно их выбирают. Но, во-первых, их не так много. И кстати, чем таких людей меньше, тем надёжнее защищены секреты. Во-вторых, такие ограничения отчасти защищают и самого секретоносителя от различных недружественных, в том числе криминальных сил. Это совершенно понятно, если человек занимается, скажем, боеприпасной тематикой.
Но, если уж мы об этом говорим, меня всегда удивляла выделенность в общественном сознании именно ядерной темы. Атомную бомбу нельзя сделать на кухне. А вот, скажем, злые химики на кухне могут сделать много чего очень нехорошего. Но почему-то про студентов-химиков столько разговоров об ограничениях не ведётся. Хотя в практическом смысле они обладают гораздо более опасными знаниями, чем студенты-ядерщики, чьи знания работают только внутри большой производственной инфраструктуры.
Про «ОбнинскТеХ»
Вы сейчас строите какой-то мегапроект в Калужской области, кампус на много тысяч студентов, в том числе иностранных, этот проект презентовали Владимиру Путину — в общем, история не будничная. Что это?
Проект «Обнинск ТеХ» — это один из стратегических проектов нашего развития, находящийся в активной фазе. Он должен перевести в новое качество наше присутствие в международном образовательном пространстве. Мы создаём на базе нашего крупнейшего филиала в Обнинске, на родине первой в мире АЭС, международный центр ядерного и смежного образования мирового класса. Идея получила поддержку президента, активно продвигается «Росатомом» и правительством Калужской области, за что, пользуясь случаем, хочу их поблагодарить. Мы рассчитываем, что это будет гостеприимный научно-образовательный центр, открытый для студентов всего мира, желающих в будущем работать в этой сфере. В проекте участвует не только МИФИ, но и многие другие вузы, позиционируя «Обнинск ТеХ» как зонтичный бренд российского высокотехнологического образования, причём речь идёт не только о полном цикле обучения, но и о краткосрочных программах, летних школах, научных конференциях, курсах повышения квалификации и т. д. Очень важно, что большинство этих программ будут иметь международную аккредитацию по линии МАГАТЭ.
Вообще, ядерное образование — это очень эксклюзивная история. Те или иные ядерные технологии используются всеми 180 странами — членами МАГАТЭ, более 30 стран имеют атомные электростанции, но подготовкой иностранных студентов в этой области занимаются всего несколько стран, помимо традиционной «ядерной пятёрки»: России, США, Китая, Великобритании и Франции. Во всём мире каждый год выпускается всего несколько тысяч специалистов. Это очень немассовый рынок, и здесь репутация и качество значат всё.
Поэтому вопрос, где готовятся кадры для этих направлений, очень важен. Мы считаем своей стратегической целью, чтобы каждый пятый студент, который получает ядерное образование не в своей стране, получал его в России в рамках проекта «Обнинск ТеХ» — на базе российских университетов и российских ядерных технологий.
Наш университет находится в мировом топ-5 рейтинга Round University Ranking по разделу Nuclear engineering. У нас есть уникальное преимущество — связь с мировым лидером в атомной энергетике, «Росатомом». Сегодня мы можем говорить о доле российского ядерного образования на международном рынке примерно 12–14%. Доля в 20% видится уверенно достижимой.
Когда это должно заработать?
Я бы думал о горизонте примерно в десять лет, если говорить о полной мощности. Но мы не строим в чистом поле. Большая часть инфраструктуры уже есть, и активности идут не первый год. То есть проект уже работает. Просто у него есть несколько этапов. По мере того как будет расти кампусная инфраструктура, мы сможем привлекать больше людей и проводить более масштабные мероприятия.
Это будет место для мероприятий или всё же обычный учебный процесс в будущем «Обнинск ТеХе» тоже предусмотрен?
Там будет постоянно учиться около 5 тысяч человек. Ещё около 10 тысяч будут приезжать на краткосрочные программы, конференции, семинары, региональные мероприятия, например, когда мы собираем студентов из одной страны, которые учатся в разных российских вузах, чтобы они познакомились друг с другом.
«Обнинск ТеХ» задумывается как кампус нового поколения. Идея в том, чтобы молодые люди, оставаясь студентами своих университетов, какую-то часть учебного времени проводили в Обнинске. Чтобы со временем это был бы центр притяжения для атомной молодёжи всего мира. В каком-то смысле для фундаментальной физики высоких энергий такой точкой притяжения много лет являлся ЦЕРН. Здесь логика похожая, но с более выраженным акцентом на ядерные и смежные технологии.
Я даже читал, что «ОбнинскТеХ» — это своего рода альтернатива ЦЕРНу и Большому адронному коллайдеру, который там находится.
Мне не нравится логика альтернатив. В буквальном смысле альтернативы Большому адронному коллайдеру быть не может, недаром он называется Большим. Но это не значит, что вся передовая наука делается только на нём.
Например, в Дубне в этом году будет запущен проект NICA — сверхпроводящий ускоритель на базе нуклотрона. На этой машине изучается немного другая физика, чем та, для которой нужен Большой адронный коллайдер. На NICA сталкивают тяжёлые ионы, чтобы изучать сверхплотное и сверхгорячее состояние материи, которое возникает, когда два ядра на короткое время сливаются, а протоны и нейтроны теряют индивидуальные свойства, высвобождая кварки и глюоны, из которых они состоят.
Близкие эксперименты на Большом адронном коллайдере тоже делались, в эксперименте ALICE, хотя там другая область энергий. Поэтому я бы говорил не об альтернативности, а о дополнительности разных проектов.
ЦЕРН совершил политическую ошибку
А контакты с ЦЕРНом у России не пропали?
Российская Федерация не была членом ЦЕРН, а имела статус страны-наблюдателя, такой же, как у США и у Японии. Этот же статус имеет Объединённый институт ядерных исследований в Дубне как международная организация на территории России. В конце ноября 2024 года по решению ЦЕРН статус наблюдателя для Российской Федерации закончил своё действие, что фактически означает прекращение всякого взаимодействия ЦЕРН с российскими организациями. В то же время у ОИЯИ он сохранился, и в этом смысле некоторое российское взаимодействие с ЦЕРН продолжается через Дубну. Я считаю, что ЦЕРН совершил стратегическую ошибку, но что сделано, то сделано.
Ошибка в чём? В том, что науку подменили политикой?
Да. ЦЕРН за свою 70-летнюю историю был свидетелем разных конфликтов между странами-участниками, включая вооружённые. Позиция организации всегда оставалась неизменной: совместная работа людей из разных стран над фундаментальными научными проблемами — благо, даже если эти страны находятся не в лучших отношениях друг с другом. В ЦЕРН работают англичане и ирландцы, американцы и вьетнамцы, арабы и евреи, индусы и пакистанцы и т. д. В нашем же случае создан прецедент решения, на 100% продиктованного политической, а не научной повесткой. Кстати, скажу вам по секрету, оно прошло всего одним голосом, поскольку шесть европейских стран проголосовали против этого решения, но оказались в меньшинстве. Стоит напомнить, что Россия вложила в проект Большого адронного коллайдера в ЦЕРН довольно большие средства, и, формально говоря, всё соответствующее оборудование и материалы продолжают оставаться российской собственностью. У меня нет сомнений, что всё это негативно повлияет на будущее самого ЦЕРН, прежде всего, с точки зрения его отношений с крупными неевропейскими странами — Китаем, США, Бразилией и другими.
Но через международный институт в Дубне, вы говорите, какие-то связи сохранились?
Да, но это уже совсем не то качество отношений. Не будем вдаваться в эмоциональную сторону этого дела. Жизнь расставит всё на свои места.
Про квантовые технологии
Спрошу ещё про квантовые технологии. Это сейчас очень модная тема: все говорят, что вот-вот появится квантовый компьютер, что происходят почти такие же революционные изменения, как в искусственном интеллекте. На ваш взгляд, где мы сейчас находимся и какая здесь роль у МИФИ?
Я не думаю, что уместно проводить прямую параллель между квантовыми технологиями и искусственным интеллектом. Революция искусственного интеллекта уже идёт полным ходом. Мы понимаем, что это не сезонная мода, что эта история уже с нами и она меняет очень многое: рынок труда, структуру экономики, методики образования. Для университета это особенно важно. Например, некоторые методы контроля знаний — дистанционные эссе, написание кода — просто исчезли, потому что нейросеть делает это быстрее и лучше человека.
Вопрос о месте квантовых технологий в будущем мировом технологическом ландшафте пока продолжает оставаться открытым. Сейчас мне кажется, что квантовые вычислительные решения не будут существовать отдельно от всего остального. Они займут своё место в сложных гибридных вычислительных архитектурах. Большая задача будет раскладываться на части, и для каких-то частей окажутся оптимальными расчёты на классических архитектурах фон Неймана, а для других — на квантовых решателях, для третьих — на нейроморфных, для четвёртых — на фотонных… И это не только вопрос скорости и сложности вычислений, но и вопрос энергетики. Одна из серьёзных проблем, которую породило развитие искусственного интеллекта, — резкий рост энергопотребления всей необходимой для его работы инфраструктуры.
Кроме того, не надо забывать, что кроме квантовых компьютеров есть квантовая сенсорика и квантовые коммуникации. Про них говорят меньше, хотя эти технологические платформы гораздо больше проработаны и там есть ряд конкретных практических результатов.
Квантовые технологии в МИФИ во многом выросли из квантовой электроники, у истоков которой стоял наш выпускник и впоследствии профессор, нобелевский лауреат, академик Николай Басов. Мы исторически сосредоточены именно на сенсорике. В частности, мы реализуем проект научного центра мирового уровня «Квантовые технологии на основе синтетического алмаза». Синтетический алмаз — уникальный материал. За счёт внедрения отдельных вакансий на уровне атомов можно реализовывать квантовые протоколы сверхчувствительных измерений, например, температуры или магнитного поля. Этим мы и занимаемся.
Про часы точнее атомных
А квантовая сенсорика, над которой работают в МИФИ, чем ещё может быть полезна?
Например, ядерным стандартом времени. Современные самые точные часы основаны на атомных переходах (когда электрон в атоме меняет энергетический уровень и испускает фотон при этом) в стронции или цезии. Много лет физики грезили о том, чтобы найти переход внутри ядра, не электронный переход в оболочке, а внутриядерный. Такой, который позволил бы достичь относительной ошибки часов на уровне 10 в минус 20-й степени секунды. Часы на основе такого «ядерного света» были много лет назад предсказаны сотрудником ФИАН и нашим профессором Евгением Ткалей.
Буквально два года назад такой ядерный переход в изотопе тория-229 действительно был экспериментально найден. Сейчас несколько групп в мире, в том числе наша под руководством заведующего кафедрой квантовой метрологии Петра Борисюка, интенсивно работают над тем, чтобы сделать работающие часы.
И как их можно будет применить?
Когда вы улучшаете точность прибора, вы получаете возможность увидеть и измерить то, что раньше было невозможно. Вам открывается новый мир, как это было с телескопом Галилея или микроскопом Левенгука.
Если вы начинаете измерять время с такой точностью, становится возможным, например, видеть эффекты гравитационного замедления времени на перепадах высот в несколько миллиметров в поле тяжести Земли.
Это в сегодняшних реалиях хорошо или плохо?
Зависит от того, кто пользуется. Но в любом случае это новое окно.
Люди сейчас интенсивно размышляют о том, какие фундаментальные эксперименты можно поставить с такими приборами, например, как уточнять границы применимости общей теории относительности Эйнштейна. И какие прикладные задачи решать: например, ориентацию по гравитационным потенциалам Земли, без привязки к внешним сигналам.
Эйнштейн всё ещё требует проверки?
Конечно, требует. Любая теория, и общая теория относительности Эйнштейна не исключение, постоянно находится в поиске своих границ применимости. Кстати, есть мнение, что ядерный стандарт времени — абсолютный предел и что более точных часов сделать невозможно, потому что нет физического процесса, который позволял бы измерять время точнее, чем этот уникальный ториевый ядерный переход.
Потому что меньше ядра ничего нет?
Грубо говоря, да. Есть составляющие ядра, протоны и нейтроны, но в них нет таких переходов. А для часов нужны осцилляции между двумя уровнями энергии. Эти осцилляции фактически и есть маятник часов, их «тик». Например, частота перехода между сверхтонкими уровнями основного состояния стабильного изотопа цезия-133 составляет 9 192 631 770 раз в секунду. Точнее сказать, именно это эталонное значение лежит в основе физического определения секунды в Международной системе единиц (СИ) с 1967 года.
Впрочем, полезно помнить приписываемое американскому геологу Лоуренсу Гулду изречение: «Когда учёный говорит вам: “Это конец, ничего больше добавить нельзя”, то это уже не учёный». Так что это постоянный процесс. И мы пока даже не можем полностью представить, какие эффекты можно будет измерить таким точным прибором, как ядерные часы. Может быть, какие-то эффекты, связанные с физикой тёмной материи. Мы знаем, что она есть, знаем, что её много, но из чего она состоит — ответа нет. Такие эксперименты тоже возможны.
Ещё один стереотип о МИФИ и атомной отрасли — это прежде всего ядерное оружие и АЭС. Насколько он справедлив?
Отцы-основатели атомной отрасли действительно решали одну весьма конкретную задачу — создание атомной бомбы. Конечно, в тот момент они вряд ли много думали о том, куда всё это дальше разовьётся. Но известная фраза Курчатова о том, что атом должен быть рабочим, а не солдатом, уже тогда показывала направление мысли.
Мы не первыми взорвали атомную бомбу — и, думаю, это тот случай, когда можно гордиться тем, что мы здесь не первые, тем более если говорить о первом боевом применении в Хиросиме. А вот атомную электростанцию мы запустили первыми в мире, в 1954 году в Обнинске.
Всё дальнейшее развитие проистекало из предыдущего. Если посмотреть на «Росатом», можно проследить, как ядерно-оружейные технологии породили ядерно-энергетические, а те, в свою очередь, большой куст смежных технологий, требующих культуры работы с ионизирующими излучениями, понимание физики взаимодействия частиц с веществом: ускорители и детекторы, ядерную медицину, методы радиоуглеродного анализа, которыми мы, кстати, тоже занимаемся, и многое-многое другое.
Например, когда мы начали развивать биомедицинское направление, мы сосредоточились, кроме традиционной для нас ядерной медицины, на медицинском приборостроении и подготовке медицинских физиков. Это люди, которые заинтересованы в разработке новых технологий диагностики, в том числе основанных на сверхчувствительных квантовых сенсорах.
У нас не бывает так, что мы вдруг решили заняться какой-то темой, которая вообще никак не связана со всем предыдущим. Мы представляем развитие как дерево: новое направление возникает из заделов прошлого, отпочковывается и дальше может жить своей жизнью.
Про здоровый консерватизм, Курчатова, Ньютона и Архимеда
Если бы вы сейчас поступали в МИФИ, выбрали бы ту же специальность?
Да. Я бы поступил туда же — на ту же кафедру «Теоретической ядерной физики», номер 32.
Когда вы вспоминаете свои студенческие годы, вы узнаёте нынешний МИФИ? Он сильно изменился?
Есть внешние вещи. Скульптур, например, когда я учился, не было, а сейчас они есть (перед входом в главное здание установлены памятники основателю МИФИ Борису Ванникову, руководителю атомной программы в СССР Игорю Курчатову и его соратникам Якову Зельдовичу, Юлию Харитону, и нобелевским лауреатам Андрею Сахарову, Николаю Семенову, Игорю Тамму, Павлу Черенкову, Илье Франку, Виталию Гинзбургу и Николаю Басову, причём Басов не только преподавал в МИФИ, но и был его выпускником. — Прим. ред.).
Прекрасное панно Даумана и Шварцмана в нашей библиотеке и красавицы студентки, читающие под ним, те же самые. Только раньше они смотрели в страницы книг, а сейчас смотрят в экраны смартфонов и ноутбуков. Но такая ли уж это принципиальная разница, если тексты, которые они читают, столь же интересные и глубокие, как и те, что когда-то читали их мамы?
Конечно, всё время что-то меняется. Построены новые общежития, появляются новые лаборатории. Но если говорить внутренне, глубинно, иногда смотришь на какие-то вещи и поражаешься: а не сильно-то изменилось. Иногда это умиляет, а иногда думаешь: вот здесь уже явно застоялось.
У каждого хорошего университета есть свой дух, своя аура. Трудно описать, в чём она состоит, но в каждом вузе она разная. Есть своя культура, своё сообщество людей вокруг.
Главная сложность — найти правильную пропорцию. С одной стороны, нельзя, чтобы всё «окуклилось» и превратилось в болото, где одни и те же люди десятилетиями самодовольно смотрят сами на себя. С другой — нельзя, чтобы университет превратился в проходной двор, где каждый следующий студент приходит в место, которое уже забыло, что было десять лет назад.
Этот баланс — одна из самых сложных стратегических задач. Сохранить здоровый консерватизм, важный для любого университета с историей, но не дать этому консерватизму превратиться в архаику.
Университет должен всё время находиться на переднем крае вопросов, которые ставит современное ему общество. Каждый год в наш вуз приходят новые молодые люди — амбициозные, талантливые, с желанием изменить мир и состояться в нём. Мы должны отвечать на их запрос.
Насколько стремительно развивается ядерная физика? Если бы вы показали современный реактор АЭС Курчатову, сколько времени понадобилось бы на то, чтобы объяснить ему, как всё работает?
Курчатов всё понял бы за один день. Ньютон, думаю, разобрался бы за неделю. Ну, Архимед — за месяц.
Как это?
Гении, что тут сказать…
Беседовал Чермен Дзгоев