Вечер обещал быть томным, удушающим и бесконечно долгим. Катерина разгладила складки на своем изумрудном платье, в сотый раз поправила салфетки на массивном дубовом столе и бросила быстрый взгляд на часы. Ровно семь вечера. Секунда в секунду.
Ее отец, Петр Алексеевич, сидел во главе стола. Бывший следователь по особо важным делам, человек с тяжелым взглядом и привычкой молчать так, что у окружающих начинали чесаться ладони от нервозности, он читал газету. В эпоху смартфонов он принципиально выписывал бумажную прессу. Катя знала: это не ради новостей. Это был элемент психологического давления.
— Пап, они сейчас придут, — тихо сказала она. — Пожалуйста. Мы же договаривались. Без твоих этих... штучек. Максим — замечательный человек. Он архитектор.
Петр Алексеевич даже не поднял глаз. Лишь перевернул страницу, которая хрустнула в тишине комнаты, как сухой лист под сапогом.
— Архитектор, говоришь, — глухо отозвался он. — Ну-ну. Главное, чтобы фундамент у человека был крепкий. А то сейчас всё больше из гипсокартона строят. Чуть поднажмешь — и дыра.
В этот момент в прихожей раздался робкий, но отчетливый звонок. Катя вздрогнула, будто от выстрела, и бросилась открывать.
На пороге стоял Максим. Высокий, подтянутый, в отлично сидящем темно-синем пиджаке и белоснежной рубашке без галстука. В руках он держал роскошный букет кремовых роз для Катиной мамы (которая предусмотрительно уехала на дачу, заявив, что «ее сердце не выдержит этой дуэли») и бутылку дорогого сухого вина. На его лице играла легкая, уверенная улыбка, но Катя, знавшая его уже год, заметила едва уловимую дрожь в пальцах, сжимавших стебли роз.
— Привет, — шепнул он. — Как обстановка? Зона повышенной радиации?
— Хуже, — так же шепотом ответила Катя, забирая цветы. — Зона строгого режима. Проходи.
Они вошли в гостиную. Петр Алексеевич медленно, с достоинством отложил газету в сторону. Он не встал. Он просто сидел, положив огромные, узловатые ладони на подлокотники кресла, и смотрел на вошедшего.
Максим сделал шаг вперед, сохраняя идеальную осанку.
— Здравствуйте, Петр Алексеевич. Меня зовут Максим. Очень рад с вами познакомиться. Катя так много о вас рассказывала.
Отец Кати не ответил сразу. Этот прием Катя знала наизусть — «мхатовская пауза» для подавления воли противника. Секунды тянулись как резиновые. Петр Алексеевич внимательно посмотрел на него. Его взгляд скользнул по идеально уложенным волосам Максима, опустился к воротнику рубашки, задерживаясь на секунду на сонной артерии, перешел на манжеты, оценил дорогие, но не кричащие часы, прошелся по складкам брюк и замер на туфлях. Кожаные, начищенные до зеркального блеска оксфорды.
Максим не отвел взгляд. Он смотрел прямо в серые, как туман над Невой, глаза старого следователя. Его улыбка стала чуть менее уверенной, но подбородок остался приподнятым.
И тут произошло то, чего Катя боялась больше всего. Лицо отца не выразило ни одобрения, ни злости. Оно стало абсолютно каменным.
Петр Алексеевич медленно, грузно встал. В его росте было под метр девяносто, и в свои шестьдесят он сохранил пугающую ширину плеч. Он выпрямился во весь рост, еще раз, уже сверху вниз, посмотрел на ошарашенного парня и... молча повернулся спиной.
Катя затаила дыхание. «Ну всё, — подумала она, — сейчас уйдет в кабинет, запрется, и пиши пропало».
Но отец не пошел к кабинету. Он молча направился в угол гостиной, где стоял старинный комод карельской березы. Открыл верхний ящик. Послышался сухой деревянный стук, шуршание. Катя почувствовала, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия. Максим стоял неподвижно, как изваяние, лишь желваки заиграли на его породистом лице.
Петр Алексеевич достал из ящика плоский металлический предмет. Катя охнула, сделав полшага вперед. Это был старый, потертый армейский штык-нож в ножнах — сувенир из его бурной молодости, когда он еще служил на границе.
Отец вернулся к столу. На Максима он больше не смотрел. Он подошел к углу комнаты, где на специальной подставке стоял массивный кусок мореного дуба — заготовка для какого-то его бесконечного плотницкого проекта, которым он занимался в гараже.
Отец вынул нож из ножен. Сталь тускло блеснула в свете люстры. Катя открыла рот, чтобы закричать, но звук застрял в горле.
Петр Алексеевич подошел к Максиму вплотную. Разница в росте была небольшой, но отставной следователь казался скалой. Он протянул руку... и вонзил нож глубоко в столешницу старого дубового стола, прямо перед Максимом. Рукоятка ножа еще долго вибрировала в тишине.
— Садись, — коротко бросил отец, указав на стул напротив своего.
Максим перевел взгляд с ножа в столешнице на Петра Алексеевича. На его лбу выступила едва заметная бисеринка пота, но он не отступил ни на сантиметр. Он молча выдвинул стул и сел. Катя, чувствуя, что у нее подкашиваются ноги, опустилась на соседний стул.
— Вино? — спросил Максим, его голос прозвучал удивительно ровно, хотя и чуть тише обычного. Он протянул бутылку.
— Не пью эту кислятину, — отрезал отец, доставая из-под стола запотевшую бутылку прозрачной, как слеза, водки и три стопки. — Катерина, принеси огурцы. И мясо.
Катя унеслась на кухню как на крыльях, радуясь возможности выйти из эпицентра ядерного взрыва. Когда она вернулась с тарелками, мужчины сидели в полном молчании. Нож всё так же торчал из стола.
Петр Алексеевич налил две стопки до краев. Третью, Катину, заполнил на четверть.
— Ну, за знакомство, — сказал он, поднимая рюмку. — Выпьем. Без тостов. Тосты — это для слабаков, которые не умеют говорить по делу.
Они выпили. Максим даже не поморщился, хотя было видно, что крепкий алкоголь — не самый частый гость в его рационе. Он аккуратно поставил стопку и взял вилку.
— Итак, Максим, — начал отец, отправляя в рот хрустящий огурец. — Архитектор. Проектируешь дома для богатых бездельников?
— Не только, Петр Алексеевич, — спокойно ответил Максим. — Сейчас моя фирма занимается реставрацией исторического центра. Восстанавливаем усадьбу девятнадцатого века. Там очень сложный фундамент, плывун под левым крылом. Приходится буквально вручную укреплять.
Отец прищурился.
— Плывун, значит. И как укрепляете? Буронабивные сваи? или силикатизация грунта?
Максим слегка улыбнулся. Это был его конёк.
— Силикатизация не прошла бы по экологическим нормам, там рядом водоем. Мы используем струйную цементацию по технологии Jet Grouting. Под высоким давлением разрушаем грунт и перемешиваем его с цементным раствором. Получается искусственный скальный массив.
Петр Алексеевич молча налил по второй. В его глазах мелькнуло что-то похожее на неохотный интерес, но он тут же его спрятал.
— Технологии... — проворчал он. — Придумали красивых слов. А руками ты работать умеешь, архитектор? Или только мышкой по экрану возить?
Максим посмотрел на нож, торчащий из стола. Затем перевел взгляд на отца Кати.
— Руками умею. Я три года в студенческих отрядах на стройках в Сибири провел. Стяжку лил, кирпич клал. Так что мозоли мне знакомы.
— Проверим, — коротко бросил Петр Алексеевич.
Он встал, подошел к ножу, с силой выдернул его из дубовой столешницы (на дереве остался глубокий, уродливый шрам, но отец, казалось, ничуть об этом не жалел) и протянул рукояткой вперед Максиму.
— На, — сказал он. — Вон там, в углу, кусок дуба. Отрежь от него щепку. Да такую, чтоб тонкая была, как бумага, но не порвалась. Покажи мне свою точность и твердость руки. Если рука дрожит — грош цена твоему Jet Grouting’у.
Катя хотела вмешаться, но Максим мягко остановил ее взглядом. Он встал, взял нож. Его пальцы уверенно обхватили наборную кожаную рукоять. Он подошел к обрубку дерева, стоявшему в углу.
Петр Алексеевич наблюдал за ним, затаив дыхание. Это был тест не на плотницкое мастерство. Это был тест на стрессоустойчивость. На умение подчиняться и одновременно сохранять достоинство.
Максим присел на корточки перед дубовым поленцем. Он приставил лезвие к краю. Дерево было сухим и твердым, как камень. Парень нажал. Лезвие скользнуло, едва не сорвавшись. Отец хмыкнул.
Но Максим не смутился. Он изменил угол наклона ножа, уперся большим пальцем левой руки в обух, помогая себе, и медленным, невероятно плавным движением повел нож вниз. Послышался характерный сухой хруст. Из-под лезвия начала выходить красивая, закручивающаяся в спираль стружка. Она становилась всё длиннее. Максим не торопился. Его дыхание было ровным.
Через минуту он поднялся и протянул отцу идеальную, полупрозрачную дубовую ленту длиной сантиметров в пятнадцать. Она не порвалась.
Петр Алексеевич взял стружку своими огромными пальцами, поднес к свету, покрутил. На его лице впервые за вечер появилось подобие улыбки — скорее, хищный оскал довольного охотника, который нашел достойную дичь.
— Нож отдай, — сказал он.
Максим протянул нож рукояткой вперед. Отец взял его, но не убрал. Он внимательно посмотрел на лезвие, затем на Максима.
— Хороший нож, — тихо сказал Петр Алексеевич. — Мне его друг подарил в восемьдесят восьмом. Мы тогда на границе... Впрочем, неважно. Садись.
Они снова сели за стол. Атмосфера неуловимо изменилась. Напряжение не исчезло, но оно перестало быть враждебным. Теперь это был разговор двух мужчин, которые присматривались друг к другу.
— Катька, принеси горячее, чего ты сидишь, как на допросе, — буркнул отец.
Катя унеслась на кухню, чувствуя, как внутри разливается облегчение. «Кажется, пронесло», — подумала она.
Пока она раскладывала по тарелкам запеченное мясо, в гостиной шел разговор.
— Ты ведь из детдома, Максим? — вдруг спросил Петр Алексеевич. Голос его звучал не обвиняюще, а как-то буднично, как у врача, задающего вопрос о хронических заболеваниях.
Катя замерла в дверях с подносом. Она никогда не говорила отцу об этом. Максим не любил афишировать свое прошлое. Откуда отец узнал?
Максим ни на секунду не растерялся. Он посмотрел на следователя в отставке с легким удивлением, которое тут же сменилось уважением.
— Как вы узнали? Катя не могла сказать, она обещала.
— У Кати на лице всё написано, когда она врет или недоговаривает, — усмехнулся отец. — А про тебя... У тебя на левом запястье шрам от старого ожога. Форма характерная — так пригорает каша, когда алюминиевый бак из столовой тащишь. И привычка у тебя: ты когда стопку берешь, пальцами ее обнимаешь, словно боишься, что отнимут. И оксфорды твои... начищены идеально, но подошва на них профилактикой подбита вручную, причем недорогой. Человек из богатой семьи просто купил бы новые, а ты привык беречь вещи. Бережливость, выработанная годами дефицита. Ну и осанка. В детдомах военно-патриотические кружки сильные, там строевую любят. Угадал?
Максим молча кивнул. В его глазах появилось настоящее восхищение.
— Всё верно, Петр Алексеевич. Выборгский детский дом №3. Сгорел в девяносто восьмом, нас потом раскидали.
— Знаю я этот дом, — тише сказал отец, и взгляд его на мгновение стал затуманенным, ушедшим куда-то в прошлое. — Мы туда по одному делу выезжали... Ладно. Дело прошлое.
Катя поставила мясо на стол. Мужчины принялись за еду. Разговор потек свободнее. Они говорили о строительстве, о старом Петербурге, о том, как изменился город. Петр Алексеевич, вопреки своим привычкам, не перебивал, а внимательно слушал. Максим говорил аргументированно, без пафоса, но с глубоким знанием дела.
Часы пробили одиннадцать вечера. Бутылка водки была пуста, вино так и осталось нераспечатанным.
Максим встал.
— Петр Алексеевич, Катенька, мне пора. Завтра рано утром на объект — авторский надзор, заливка того самого плывуна.
Отец тоже встал. Он больше не казался пугающим конвоиром. Теперь это был просто пожилой, уставший, но всё еще крепкий мужчина.
— Иди, архитектор, — сказал он. — Катя, проводи.
Когда Катя вернулась в гостиную после того, как закрыла за Максимом дверь (на прощание Максим крепко обнял ее и шепнул: «Твой папа — потрясающий. Я думал, он меня зарэжет»), отец сидел в кресле и курил в открытое окно. Нарушал свое же железное правило «в доме не курить».
— Ну и как он тебе? — с замиранием сердца спросила Катя, садясь на подлокотник его кресла.
Петр Алексеевич выпустил струю дыма в ночную прохладу. Он долго молчал, глядя на шрам от ножа на дубовом столе.
— Фундамент у парня есть, — наконец произнес он. — Железобетонный. Из тех, что в детдоме выжили и сами себя сделали, плохие люди редко получаются. Либо бандиты, либо кремний. Этот — кремний. Рука не дрожит, взгляд держит. Шок выдержал.
— Пап, а зачем ты нож-то в стол воткнул? — не выдержала Катя. — Я чуть в обморок не упала!
Петр Алексеевич тихо, басовито рассмеялся, и этот звук заставил Катю улыбнуться.
— А это, дочка, старый психологический тест. Называется «проверка на спонтанную агрессию». Если бы он дернулся, закричал или, не дай бог, за нож схватился — я бы его с лестницы спустил. А он сел. Оценил обстановку. Принял правила игры. С таким человеком тебе не будет страшно. Он плывун удержит. И тебя удержит, когда надо будет.
Отец потушил сигарету о специальную пепельницу, встал и поцеловал Катю в макушку.
— Иди спать, невеста. А стол... стол я завтра зашкурю и зашпаклюю. Будет как новый. Даже крепче.