Нюшу привезли к Домне Филипповне на другой день после похорон. Тётка сошла с телеги первой, обмахнула подол, прошлась глазами по двору — по поленнице, по вёдрам у колодца, — и только после этого кивнула девочке: слезай, чего расселась.
В руках у Нюши был узелок. Всё, что взяли из материна дома, уместилось в одну холстину, и Нюша держала его обеими руками, покуда Домна не велела убрать за печь.
Мимо шла соседка, и Домна её окликнула:
— Вот, Матрёна, сироту к себе взяла. Как дитё одно бросить? Родня на то и родня.
Соседка покивала, поглядела на Нюшу, поохала. Домна проводила её до калитки и уже в спину добавила про сиротскую долю и про то, что чужой беды не бывает.
В избе Нюше показали место. Спать — за печью, на сундуке, где под дерюжкой свёрнута постель. За стол посадили с краю, у самого конца лавки, куда ставят пустую посуду.
Вечером Нюша потянулась к хлебу, как тянулась дома. Домна придержала её руку:
— Погоди. Сперва подай всем, потом сама.
Нюша руку отдёрнула. Ела после всех, когда миски были подчищены.
***
Про материн дом Нюша спросила на третий день, у печи:
— Тёть Домн, а к нам-то, домой, когда?
Домна не обернулась:
— Нет у тебя больше дома. Тот, старый, сырой да пустой, нежилой. Живи, где посадили, и не поминай.
Годы пошли похожие один на другой, и Нюша врастала в дом работой. Зимой носила от колодца воду — коромысло резало плечо, к весне руки трескались до крови. Летом полола гряды, доила, копала. К четырнадцати делала по хозяйству больше иной взрослой бабы.
В школу Нюшу пускали через раз. То корова, то стирка, то Домна сыщет дело по дому. Раз учительница прислала спросить, отчего Аннушки третий день нет, — Домна вышла на крыльцо:
— Хворает. Дойдёт, как оправится.
А Нюша в ту пору стирала в сенях и слышала всё. Четыре класса кое-как кончила, дальше тётка не пустила: грамоты, мол, сироте и так за глаза.
Чем больше Нюша делала, тем чаще Домна поминала ей хлеб:
— Ешь, ешь. Кто б тебя ещё задаром держал.
— Без нас где б ты была? В детдоме казённом. Помни добро.
А без Нюшиных рук хозяйство уже не стояло. Как-то девочка слегла с жаром, пролежала два дня пластом. Домна забегалась одна: и корова, и печь, и вода навалились разом. На третье утро подняла Нюшу чуть свет — хватит разлёживаться, дела не ждут. Людям про Нюшину хворь тётка не сказывала. Людям было прежнее: сироту из милости держим, обуза, да куда денешься — родня.
Трофим Кузьмич при том молчал. Бывало, Домна переберёт, приложит крепче обычного, — Трофим засопит, отставит миску, выйдет во двор и дымит у порога, покуда не отойдёт. А раз, при гостях, Домна помянула, что Нюша в девках засиделась, а приданого за ней один узелок. Трофим крякнул, привстал было, поглядел на Нюшу — и опустился обратно, потянулся за хлебом.
Раз, ещё маленькой, Нюша побрела к материну дому — поглядеть на крыльцо, где играла прежде. Домна нагнала её на полдороге, ухватила за плечо, повернула назад:
— Тебе там чего? Нечего ходить, забудь дорогу.
Тётка оглянулась на избу — заперта ли, — и потянула Нюшу прочь. С того дня Нюша про тот дом не спрашивала.
А изба стояла на краю деревни заколоченная. Заколочена была не по-пропащему: по осени Трофим свозил туда картошку и свёклу, ставил мешки с овсом, задвигал старые сани; Домна раз в зиму топила там печь, чтоб добро не отсырело. Если заходил разговор, тётка людям говорила своё — сырая изба, нежилая, пропащая. А однажды по зиме Нюша увидела над той избой дымок, тонкий, из трубы, какой идёт от протопленной печи. Спросить не спросила — знала уже, что про тот дом не спрашивают. Но запомнила.
На чью свадьбу или на Покров в доме бывало людно, тётка выставляла пироги, привечала гостей. Нюша и тут была с краю: подавала, доливала, убирала со стола. Раз хозяйская родня, подвыпив, стала гадать, кому какая невеста, и про Нюшу кто-то бросил: эту, мол, за вдовца сгодится, работать приучена. За столом посмеялись, и Домна посмеялась вместе со всеми. Своё Нюша съедала после, у печи, что оставалось.
***
К пятьдесят девятому году Нюше сравнялось восемнадцать. Выросла тихая, тонкая, к работе привычная. Тётка завела разговор, что девке пора к своему месту.
Что за место, Нюша поняла, когда во двор пришёл Гордей.
Гордей был вдовец с того края деревни, трое детей. Мужик крепкий, в хозяйстве оборотистый, в разговоре тяжёлый. Пришёл вроде за бороной, а сам с порога оглядел Нюшу от платка до валенок и остался, видать, доволен.
Сели к столу. Гордей о Нюше спрашивал:
— Работница-то? С детьми управится? У меня трое, младшему четвёртый год, за всеми глаз нужен.
— Всё умеет, — отвечала Домна, на Нюшу не глядя. — Тихая, поперёк слова не скажет. Стряпает, стирает, за скотиной ходит. К еде непривередлива, куском не избалована.
— Печь-то знает? У меня печь большая, старой кладки, к ней приноровиться надо.
— Знает. С нашей управляется с малых лет, приноровится и к твоей.
— А нравом? Мне свара в дому не нужна, у меня и так ребятня.
— Смирная. Другой такой поискать. За ней как за стеной будешь.
Гордей покивал, повернулся к самой Нюше:
— Робить не боишься?
— Не боюсь.
Больше её ни о чём не спросили. Гордей поговорил с Трофимом про сено, про то, что корову зимой держать накладно, и стал собираться. Уже в дверях бросил Домне: до поста, мол, можно и обвенчать, чего тянуть.
— И то, — согласилась Домна. — Чего девке зря сидеть.
Нюша всё это время стояла у печи с полотенцем в руках и слушала, как её сговаривают. Не спросили ни разу, пойдёт ли она за Гордея, есть ли у неё до чего своя охота. Считали руки, терпение, покорность — что в чужом дворе сгодится.
Трофим за столом сопел, глядел в чашку и скоро поднялся, пошёл к скотине.
***
Ночью Нюша проснулась от голосов за перегородкой. Домна с Трофимом не спали, толковали вполголоса.
— Гордей не тянет, — говорила Домна. — До поста бы и сладить. Чего ей у нас сидеть, лишний рот.
Трофим что-то пробурчал — не разобрать.
— Молода? В самый раз. Перестарок никому не нужен, а эту с руками оторвут, пока тихая да смирная. Подрастёт, заупрямится — тогда сватайся.
Опять Трофимово ворчанье, длиннее прежнего.
— А то я не знаю. Знаю. Оттого и говорю: сбыть, покуда молчит. У Гордея пущай молчит, а не у меня под боком. А то, не ровён час…
Домна понизила голос, и конца Нюша не расслышала.
Нюша лежала за печью, не шевелясь. О ней толковали, как о тёлке, которую пора со двора: пока смирная, пока в цене. Не спросили, пойдёт ли, — прикидывали, как сбыть побыстрее да повыгоднее. Прежде про такое Нюша только догадывалась. Теперь услышала своими ушами: тётка торопится, а чего торопится — Нюша ещё не знала.
***
Через неделю Домна взялась разбирать в горнице свой сундук — что на перешив, что своим отдать, — и Нюшу кликнула помочь.
Из-под холстов тётка вытянула шаль. Тёмную, шерстяную, с выцветшей каймой. Нюша узнала её сразу: эту шаль мать накидывала по холоду и в церковь в ней ходила.
— Вот это Гальке снесу, на перешив. Шерсть добрая, чего ей лежать.
Нюша взялась за край и не отпустила:
— Не надо. Это мамино.
Домна выпрямилась, потянула шаль к себе:
— Твоё? Нет у тебя тут своего ничего, слышишь? Что после матери осталось, давно на дело пошло, тобой же и проедено. На готовом живёшь, а туда же — «моё».
Нюша шаль выпустила. Спорить в голос её не учили. Но пока Домна сворачивала шерсть обратно в сундук, у Нюши засела мысль поперёк: если после матери и вправду ничего не осталось, всё пропало да пошло на дело, — отчего тётка столько лет не терпит и слова про материн дом? Отчего пропащую, никому не нужную избу так берегут, что и печь по зиме топят?
***
В ту ночь Нюша долго не спала. Когда за перегородкой засопел Трофим и Домна затихла, она достала из-за печи свой узелок — тот самый, с которым её привезли.
Вещей было немного: старая рубаха, платок, иконка в чистой тряпице, моток ниток, пуговицы. Всё, что осталось от прежней жизни, помещалось в одну холстину.
Был там и лоскут от материнского платья. Раньше от него шло тепло того дома; теперь Нюша поднесла его к лицу и запаха почти не поймала — годы вытянули.
А на самом дне, в нитках, лежал ключ. Небольшой, ржавый, с круглой бородкой. Нюша и прежде его видела, да не придавала значения. Теперь взяла в руку — и вспомнила.
Этим ключом мать отпирала избу. Нюша была маленькая, держалась за подол; мать наклонялась к замку, дверь подавалась со скрипом, и на пол ложился длинный луч света от окна.
Девушка сжала ключ в кулаке. Изба сырая, пропащая, нежилая — а ключ от неё мать берегла и ей оставила.
***
Дождалась Нюша серого часа, когда Домна ещё спала, а Трофим не поднялся к скотине. Оделась, взяла ключ, вышла в сени, придержала дверь рукой, чтоб не стукнула.
Трава во дворе была холодная, седая от изморози, и след за Нюшей ложился тёмный. Она шла краем, вдоль плетня, и всё оглядывалась на тёткины окна — не поднялась ли, не глядит ли вслед. До избы было недалеко, а показалось долго.
Изба стояла заколоченная, ставни закрыты, на двери — ржавый висячий замок. Руки у Нюши дрожали. Ключ вошёл в замок туго; она нажала, повернула — замок поддался.
Дверь отворила и переступила порог первый раз за девять лет.
***
Внутри было холодно и сумрачно от закрытых ставен. Но это была не развалина, какую ей столько лет расписывали. Пахло картошкой, как в погребе: по полу стояли мешки и кадки, в ворохах лежала свёкла. У стены задвинуты старые сани, в углу свалены сбруя, грабли, тряпьё. А сам дом стоял целый — печь на месте, лавка вдоль стены цела, стены держат, и окно, отвори ставень, впустит свет.
Нюша прошла по избе и стала разбирать глазами, где чьё. Мешки — Домнины, сани — Трофимовы, кадки и сбруя натасканы сюда за годы, хозяйские. А печь, лавка, стены и угол у окна, где стояла когда-то материна кровать, остались от матери. И, стало быть, не совсем чужие ей.
В дальнем углу, заваленный половиками и придавленный мешком, стоял сундук. Материн — Нюша узнала и его. Стащила мешок, откинула половики, взялась за крышку. Крышка разбухла и не поддавалась; Нюша поднажала плечом, и та со скрипом открылась.
Внутри лежали материны вещи, слежавшиеся за годы: свёрнутый в трубку холст, детская рубашонка — Нюшина, из того ещё дома, — да пара варежек, связанных не на её теперешнюю руку. Нюша подержала рубашонку в ладонях, положила обратно. А поверх вещей, завёрнутая в холстинку, лежала бумага.
Нюша развернула. Бумага была старая, мятая, с лиловой печатью в углу. Читала Нюша не бойко, по складам, но разобрала главное: материно имя, деревню, слово «изба», слово «хозяйство», подпись и печать сельсовета.
Всей грамоты она не осилила. Но и по обрывкам поняла: изба записана за матерью. Не за Домной, не за Трофимом. Значит, не была она ничьей и тётке ни с того ни с сего не досталась. А раз за матерью записана — есть с чем идти в сельсовет и спрашивать. Сказывали, там теперь секретарь новый, молодой, Николай, старые записи ворошит, приводит в порядок.
Нюша стояла с бумагой в руках и никак не могла уложить в голове простое: у неё, выходит, всё это время был свой угол. Пока её попрекали куском и сговаривали в чужой двор.
За спиной скрипнула дверь.
Нюша обернулась. В проёме, держась за косяк, стояла тётка. Взгляд её прошёл по стащенному мешку, по откинутым половикам, по раскрытому сундуку и остановился на бумаге в Нюшиных руках. Домна не крикнула, не двинулась с места, только рука на косяке медленно сжалась в кулак. Нюша впервые увидела на тёткином лице испуг...
Продолжение:
Как думаете, что будет в следующей главе?
Спасибо за ваши тёплые слова! Радостно видеть, что мои труды нравятся читателям. Ваша Мара 🌷