Света выключила воду и прислушалась. За дверью ванной стоял гул, пронизанный высокими, звенящими нотками. Так звучит квартира, когда в ней бегают наперегонки три ребенка. Света вытерла руки о полотенце, посмотрела на свое отражение — под глазами залегли тени, волосы, затянутые в хвост, выбились мокрыми прядями, потому что младшая, Ника, за обедом запустила в нее ложкой с супом, целясь в брата, но промахнувшись.
Свете было сорок восемь, она работала в строительной фирме и в этом году планировала наконец-то заняться своим здоровьем. Пройти обследование, попить витамины, записаться в бассейн, а вместо этого второй месяц подряд проводила выходные, разнимая драки и отмывая пятна от сока с ламината.
Она вышла в коридор и тут же увернулась от летящего ей в голову резинового мяча, который с диким хохотом запустил восьмилетний Паша. Мяч впечатался в стену, срикошетил и сшиб с полки рамку с фотографией Светиного сына Никиты. Никита стоял на фоне университета в Питере, куда поступил два года назад. Рамка упала на пол, стекло брызнуло в стороны мелкими осколками, и на секунду все замерли. Паша застыл с открытым ртом, Ника, сидевшая на полу с планшетом, подняла глаза, а средний, шестилетний Илюша, который до этого сосредоточенно ковырял дырку в диванной обивке, захихикал было, но тут же осекся, наткнувшись на взгляд тетки.
— Ага, — выдохнула Света. — Прекрасно. Просто прекрасно. Значит, так: ты, Павел Витальевич, берешь веник и совок в кладовке и убираешь это стекло до последней крошки. Ты, Илья, сейчас же убираешь со стола свою тарелку. А ты, Вероника, выключаешь мультики и идешь помогать мне. Всем понятно?
— Мы не хотим! — заорал Паша, не двигаясь с места.
— Мне без разницы, хотите вы или не хотите, — отрезала Света. — У бабушки давление, она устала. Так что бери веник.
Дети загалдели все разом, перебивая друг друга. Но Света уже не слушала, она проскользнула на кухню, где ее мать, Елизавета Марковна, сидела за столом, привалившись спиной к стене и прикрыв глаза. Перед ней лежал тонометр, табло которого все еще светилось цифрами сто шестьдесят на девяносто пять. Света взглянула на эти цифры, потом на мать.
Елизавета Марковна похудела за это лето настолько, что ее любимый халат висел на плечах, как на вешалке, а узловатые пальцы, лежащие поверх стола, мелко подрагивали даже в покое. Ей было семьдесят четыре, и еще весной она спускалась в палисадник высаживать цветы, а сейчас поднималась на третий этаж с двумя остановками, держась за перила обеими руками.
— Мам, опять давление? — спросила Света, хотя ответ был очевиден.
Елизавета Марковна открыла глаза, и по ее лицу пробежала тень вымученной улыбки.
— Ничего, доча. Все в порядке, это просто к погоде. Ты не переживай, я сейчас полежу полчасика, пока вы гулять пойдете, и все пройдет. Ты их накормила?
— Накормила, — Света села напротив, отодвинув локтем тарелку с засохшей кашей, которую никто не удосужился убрать. — Мам, они мячом Никиткину фотографию разбили.
— Господи, — выдохнула Елизавета Марковна и сделала движение привстать, но Света удержала ее за руку. — Стекло-то убрали? Они не порезались?
— Убирают, я Пашку отправила за веником. Ты не отвлекайся. Мам, я серьезно сейчас с тобой поговорю, и ты давай не уходи в несознанку. Мы так больше не потянем, ты понимаешь это или нет? Она привозит к тебе детей каждое лето! А у тебя синяки под глазами, как будто ты три смены на заводе отработала, а не с внуками сидела. Они же тебя в гроб загонят раньше времени. А Алина даже на похороны не удосужится приехать, потому что у нее очередная конференция в Сколково!
— Света! — голос матери дрогнул.
— Что «Света»? Ты думаешь, я не вижу, как ты с кровати встаешь? Ты сначала садишься на край, потом держишься за спинку, потом стоишь минуту, пока колени не перестанут болеть, и только потом идешь на кухню. И вот эти трое бандитов врываются к тебе в комнату в семь утра и начинают требовать блины, омлет и «Гравити Фолз», а ты даже до туалета дойти не успеваешь. Я это все знаю, потому что я сама через это прохожу каждые выходные, когда беру их к себе. У меня после двух дней с ними спина отваливается и голова гудит так, будто там колокол. А тебе ведь не сорок восемь, мам, тебе семьдесят четыре, и у тебя давление.
Елизавета Марковна отвела взгляд и уставилась в окно, за которым во дворе орали дети, запускавшие воздушного змея, и этот звук, вездесущий и пронзительный, казалось, просачивался в квартиру сквозь закрытые рамы. Она молчала, боялась обидеть младшую дочь, свою Алиночку, которая выбилась в люди, защитила диссертацию по экономике, работала в консалтинговой компании с офисом в Москва-Сити и присылала красивые картинки-открытки на праздники: «Мамуле и Светику — с любовью из столицы!» И вот эта любовь из столицы оборачивалась тремя сорванцами разной степени громкости, которых скидывали бабушке на все лето и забывали до сентября.
— Алинка звонила вчера, — тихо сказала мать, не поворачивая головы. — Говорит, у них там с Виталием проект новый. Она по четырнадцать часов в офисе, даже в субботу работала. Просила поцеловать малышей.
— Малышей, — фыркнула Света. — Малыши, мама, устроили мне в прошлую субботу аттракцион «кто громче орет в супермаркете», когда я им отказалась покупать хлопья с сахаром. Пашка лег на пол в проходе и заявил, что я злая тетка, которую он ненавидит. Илюшка разбил банку с солеными огурцами, а Ника обзывала меня «какашкой» на весь отдел молочной продукции. И все это время я стояла с корзиной и считала в уме, сколько моих кровных денег ушло на йогурты, бананы, печенье, сосиски, мороженое, соки и эти чертовы наклейки с динозаврами, которые они коллекционируют. Ты знаешь, что я в этом месяце потратила на их кормежку и развлечения почти сорок тысяч? Сорок, мама! И это не считая того, что ты тратишь из своей пенсии. А Алина прислала перевод на твой день рождения — пять тысяч рублей и букет цветов через доставку. Пять тысяч и букет. Цветы завяли через три дня, а пять тысяч ушли на то, чтобы оплатить Пашке стоматолога, потому что у него кариес запущенный.
В коридоре послышался грохот. Паша уронил совок, и стекло со звоном просыпалось обратно на пол. Илюша с Никой тут же начали обвинять в этом друг друга, и их голоса, высокие, визгливые, слились в единую какофонию, от которой у Светы задергался глаз. Она встала, выглянула в коридор и гаркнула так, что дети на секунду притихли, вжав головы в плечи:
— Если через пять минут здесь не будет идеально чисто, я отменяю прогулку, отбираю все гаджеты и заставляю вас мыть полы во всей квартире, включая туалет. Вы меня поняли?
— Поняли-поняли, — пробурчал Паша, хватая веник с пола.
— Вот так, — сказала она матери, садясь обратно на табурет. — Вот в таком режиме мы существуем второй месяц. И я хочу спросить тебя честно: когда это кончится? Алина обещала, что в этом году возьмет отпуск на август и приедет сюда. Август начался, а где она? Где ее отпуск? Где ее обещание, данное по видеосвязи в марте, когда она мило улыбалась и говорила, что «мамулечка, конечно, мы все понимаем, мы все решим»?
Елизавета Марковна тяжело вздохнула и отодвинула тонометр. Потом посмотрела на дочь, и в ее когда-то ярко-голубых, а теперь выцветших до серого глазах, плескалась такая усталость, что Свете на миг стало стыдно за свой напор. Но только на миг.
— Она говорит, что Виталий не может взять отпуск, у них слияние компаний. И Алине надо быть в Москве, потому что если она сейчас уйдет в отпуск, ее проект передадут конкурентке Каминской. Она боится, доча. Боится, что потеряет место.
— Она боится потерять место, — медленно, по слогам, повторила Света. — Она боится потерять место. А ты не боишься потерять здоровье? Жизнь? Ты не боишься, что в один прекрасный день скорая к тебе не успеет доехать, потому что ты свалишься с инсультом, пока пытаешься разнять двух братьев, которые дерутся из-за того, кто первый будет играть в приставку? Я боюсь, мам. Я очень этого боюсь. И я устала. Я устала быть запасным аэродромом для чужих детей, у которых есть мать, которая предпочитает откупаться звонками раз в неделю и обещаниями, которые она не выполняет. Я уже вырастила Никиту и не готова в сорок восемь лет снова мыть попы, вытирать сопли и слушать истерики в магазинах. Я свое отстояла, поняла? Свое я отстояла.
На этих словах кухонная дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Илюши.
— Теть Свет, а когда мы гулять пойдем? — спросил он.
— Илья, я сказала, что через час! — рявкнула Света. — Закрой дверь с той стороны и не входи, пока я не разрешу!
Дверь захлопнулась. Света перевела дух, прижав пальцы к вискам, где начинала пульсировать тупая боль. Елизавета Марковна вдруг всхлипнула.
— Ты думаешь, я не понимаю? — сказала она. — Я все понимаю. Я ночами не сплю, думаю, как дальше жить. Но что я могу сделать? Позвонить ей и сказать: «Алина, забирай своих детей, я больше не могу»? А она мне ответит: «Мама, куда я их заберу, у меня работа, у меня ремонт в новой квартире, у меня муж, который с детьми не управится»? И что мне на это возразить? Я ее люблю, Света, и этих детей люблю, они же мои внуки и я не могу их бросить. Но ты права, доча, права... Мне страшно. Я каждое утро просыпаюсь и думаю: Господи, только бы дотянуть до вечера, только бы никто не покалечился, только бы у меня сердечный приступ не случился прямо при них.
Света смотрела на мать, и чувствовала несправедливость. Чудовищную, бытовую несправедливость, которая пряталась за красивыми словами о семейной поддержке и родственных узах, а на деле была элементарной эксплуатацией. Алина скинула троих детей на пожилую мать и старшую сестру, и продолжала жить свою московскую жизнь — успешная, молодая, тридцатишестилетняя женщина с блестящей карьерой, которая на фотографиях в соцсетях выглядела так, будто сошла с обложки делового журнала. А в реальности не могла найти недели, чтобы приехать и дать матери передышку.
— Значит, так, — рубанула Света. — Мы больше в это не играем. Ты ей звонить не будешь, потому что ты размазня, мама, извини меня, конечно, но это правда. Ты перед ней всегда пасовала, с самого детства, когда она устраивала истерики из-за новой куклы и ты бежала в магазин, занимая деньги у соседей, лишь бы твоя принцесса не плакала. Я позвоню ей сама. Сегодня же, когда приведу это трио с прогулки. Я с ней поговорю, и будь что будет.
— Светочка, не надо, — Елизавета Марковна схватила дочь за руку, и пальцы ее были сухими и горячими. — Ты же знаешь, какая она обидчивая. Она сразу закроется, перестанет звонить, и потом вообще детей не увидим. Она может так сделать, ты знаешь. Она уже так делала, когда мы с тобой не одобрили ее брак с Виталием, помнишь? Три месяца нас игнорировала, даже трубку не брала.
— Помню, — отрезала Света, высвобождая руку. — Помню, как ты три месяца плакала по ночам и пила валерьянку литрами. И знаешь, что я тебе скажу? Если она сейчас обидится и перестанет звонить, ну и черт с ней. Потому что тот, кто способен обидеться на просьбу помочь собственной матери, не достоин называться дочерью. И если она такая дура, что не видит, в каком ты состоянии, то я ей глаза открою. Хватит с нас!
***
Вернувшись с прогулки, где Паша подрался в песочнице из-за машинки на радиоуправлении, Илья облился соком, а Ника капризничала и требовала, чтобы ей купили такие же туфли, как у девочки на качелях, Света села в спальне, закрыв дверь. В соседней комнате, выделенной под детскую, слышалась возня и смех.
Света достала телефон, нашла контакт «Алина» и нажала на видеовызов. Гудки шли долго, мучительно долго, и Света уже собиралась сбросить и написать сообщение, когда экран ожил и на нем появилось лицо сестры. Алина сидела где-то в кафе или ресторане, позади нее виднелись панорамные окна, огни вечерней Москвы, стойка с бокалами и смутные силуэты людей за соседними столиками. Она была при полном параде — макияж, уложенные волосы, красивая блузка с глубоким вырезом, — и выглядела так, будто только что сошла со страницы глянцевого журнала.
— О, Светик, привет! — защебетала Алина, и ее радостный голос совершенно не вязался с тем, что Света собиралась ей сказать. — Ты как? Я сейчас не могу долго говорить, мы тут с Виталиком выбрались на бизнес-ужин с партнерами из Сингапура, представляешь? Все на английском, я уже язык сломала. А как там мои бандиты? Не сильно бабушку мучают?
Света смотрела на этот сияющий образ, на этот бокал белого вина, на расслабленный взгляд женщины, которая не держала в руках веник уже два месяца и не вытирала за детьми пролитый компот.
— Алина, — сказала она, и голос ее прозвучал так, что улыбка на лице сестры мгновенно погасла. — Выйди из-за стола и найди место, где сможешь говорить спокойно. Это серьезно.
— Что случилось? — брови Алины поползли вверх. — С мамой что-то? С детьми? Говори быстрее, я тут вообще-то не одна.
— Выйди. Из-за. Стола, — повторила Света, и Алина, видимо, что-то поняла по ее тону, потому что извинилась перед невидимыми собеседниками, встала и отошла куда-то в холл, где было тише и темнее.
— Ну, и что за срочность? — спросила она уже другим тоном, раздраженным и настороженным. — Выкладывай давай.
— Я выкладываю, — Света откинулась на спинку стула и посмотрела прямо в камеру. — Мама в предынсультном состоянии. Давление сто шестьдесят на сто уже вторую неделю, суставы болят так, что она не может подняться по лестнице без остановок. Она похудела килограмм на семь, если не больше, и у нее трясутся руки. Я сегодня видела, как она сидела на кухне, не в силах встать, потому что ей было плохо. А твои бандиты, как ты их ласково называешь, разнесли квартиру. Это все, что тебе нужно знать про то, как у нас тут дела.
На экране лицо Алины застыло. Она явно не ожидала такого залпа, и по ее растерянному виду Света поняла, что сестра вообще не в курсе происходящего, потому что никогда не интересовалась подробностями, ограничиваясь дежурными вопросами «как вы там?» и переводом стрелок на свою занятость.
— Подожди-подожди, — Алина нахмурилась, и маска светской львицы дала трещину. — Что значит — предынсультное? Вы врача вызывали? Почему мне никто не сказал? Мама мне звонила три дня назад и говорила, что все нормально, только устает немного.
— Мама тебе звонила и врала, Алин, потому что она боится тебя расстроить. Она всю жизнь боится тебя расстроить. Она лучше умрет молча, чем скажет тебе, что не справляется. А я врать не собираюсь. Я тебе говорю прямо: ты должна приехать и забрать детей. В этом году ты обещала отпуск в августе. Август наступил, а тебя нет. Ты обещала помогать деньгами, но кроме пяти тысяч на день рождения мамы, от тебя ни копейки не было. Я трачу на твоих детей сорок тысяч в месяц, мама тратит всю свою пенсию на продукты и лекарства, а ты сидишь в ресторане с бокалом вина и делаешь вид, что все в порядке. Так вот: порядка нет и он не появится, пока ты не соизволишь заняться собственными детьми.
Алина молчала, и это было нехорошим признаком. Света знала эту ее манеру — замолчать, сжать губы и начать накручивать себя, чтобы потом взорваться обвинениями в черствости, непонимании и желании разрушить семью.
— Знаешь что, Света... — начала она. — Ты сейчас на меня выливаешь ушат грязи, а сама-то что? Ты сама-то? Ты живешь в том же городе, тебе до мамы пятнадцать минут пешком, ты видишь ее каждый день и можешь помочь. А я в Москве, у меня карьера, у меня обязательства перед людьми, которые зависят от моих решений. Ты думаешь, я не хочу приехать? Да я мечтаю увидеть детей, но не могу же я бросить проект за две недели до сдачи! И потом, что значит — ты тратишь на них сорок тысяч? Кто тебя просил водить их в кино и покупать им игрушки? Это твоя инициатива, я не просила тебя разоряться!
— Не просила? — Света даже привстала от такой наглости. — А ты предлагаешь им сидеть в четырех стенах все лето и смотреть в потолок? Им нужно куда-то девать энергию, иначе они разнесут квартиру мамы по кирпичику! Ты вообще представляешь, что такое трое детей разного возраста, запертые в квартире с пожилой женщиной? Они дерутся, они орут, они требуют внимания каждую минуту, и это мамино давление и мои нервы. А твой муж, этот твой гениальный айтишник Виталий, он вообще в курсе, что у него трое детей, которых он не видел с весны? Или он думает, что дети — это такие аксессуары, которые можно сдать на хранение, а потом забрать сытыми и воспитанными?
— Не трогай Виталия! — взвилась Алина. — Виталий работает сутками, чтобы у нас была квартира и дети ни в чем не нуждались! А ты сидишь в своей дыре и учишь меня жизни!
— В «дыре», — повторила Света. — Ну-ну. Твои дети живут в этой «дыре» уже два месяца, и эта «дыра» их кормит, одевает и развлекает, пока их мать строит карьеру в Москва-Сити. Так что давай без снобизма, Алина. Я звоню тебе не для того, чтобы ругаться. Я звоню, чтобы поставить тебя перед фактом: в понедельник я беру билеты на поезд и отправляю Пашу, Илью и Нику в Москву с проводницей. Ты встретишь их на вокзале и дальше будешь решать свои проблемы сама. Мама больше не может, и я больше не могу.
Алина поменялась мгновенно. Исчезла надменность в голосе и появился самый настоящий страх, который она попыталась замаскировать под возмущение.
— Ты не сделаешь этого. Никакая проводница не возьмет на себя такую ответственность, — быстро заговорила Алина, и слова посыпались из нее, как горох. — И ты не имеешь права отправлять детей без моего согласия. Я мать, в конце концов! У нас ремонт, у нас квартира не готова к их приезду, детская не обставлена, Виталий будет в бешенстве. Ты просто хочешь мне отомстить за то, что я уехала, а ты осталась, да? Ты всегда мне завидовала, всегда! Даже когда я защитила диссертацию, ты вместо того, чтобы поздравить, сказала, что я слишком задираю нос!
— При чем здесь диссертация, дура ты набитая?! — не выдержала Света. — При чем здесь твоя диссертация столетней давности? Ты хоть раз поинтересовалась здоровьем мамы? Хоть раз спросила, что ей нужно? Нет, ты звонишь раз в неделю, говоришь дежурные фразы и считаешь свой материнский долг выполненным!
— Я переводы делаю! — почти выкрикнула Алина, но голос ее сорвался, и в нем прорезались слезливые нотки. — Я перевожу ей деньги, когда она просит!
— Когда она просит, — Света горько усмехнулась. — А она не просит, потому что стыдится? Она говорит мне: «Света, Алиночке сейчас трудно, у нее ремонт, не будем ее нагружать». И покупает детям фрукты и творог на свои копейки. А ты в это время сидишь в ресторане с сингапурскими партнерами и пьешь белое вино. У меня все, Алин. Мой тебе совет: купи билет на завтра, прилети сюда, и мы спокойно, по-человечески решим, что делать дальше. Либо ты забираешь детей сейчас, либо мы ищем им лагерь на оставшийся месяц, и расходы ты оплачиваешь сама, потому что я больше не намерена в одиночку тащить эту лямку. А маме нужен кардиолог и полное обследование, и за это тоже платишь ты, потому что твоя московская зарплата, я уверена, позволяет тебе не только вино пить, но и о матери заботиться. Думай до утра. Если завтра в полдень я не получу от тебя конкретного ответа, я начинаю собирать детей в Москву. Все.
Она нажала отбой и отшвырнула телефон на кровать, чувствуя, как мелко подрагивают пальцы. В дверь тихо постучали, и на пороге возникла Елизавета Марковна в своем бесформенном халате, бледная и встревоженная.
— Ты поговорила? — спросила она шепотом.
— Поговорила, мам. Теперь ждем. Иди спать, завтра будет тяжелый день.
***
Утро началось с телефонного звонка в семь утра. Света, которая почти не спала всю ночь, ворочаясь с боку на бок и прокручивая в голове варианты развития событий, схватила трубку, даже не глядя на экран.
— Я прилечу сегодня, — голос Алины был безжизненным, без привычных модуляций и светских интонаций. — Рейс в двенадцать, буду в три часа дня. Виталю я предупредила, он... он в ярости. Надеюсь, ты не преувеличиваешь, Света. Надеюсь, ты не разрушила мою карьеру просто ради того, чтобы доказать свою правоту.
— Прилетай, — коротко ответила Света и сбросила вызов. Она не собиралась оправдываться и уж тем более не собиралась облегчать сестре чувство вины. Если Алина надеялась на то, что все обойдется легким испугом и покаянными слезами, то ее ждало большое разочарование.
К трем часам Света отправилась в аэропорт, чтобы встретить сестру и поговорить с ней до того, как она погрузится в объятия мамы в детский гвалт. Алина появилась в зале прилетов — элегантная, в дорожном костюме, с идеальной укладкой и маленьким чемоданом на колесиках. Увидев Свету, она замедлила шаг и на мгновение замешкалась, будто решая, с чего начать, но потом подошла.
— Ну, здравствуй, — сказала Алина, останавливаясь в шаге. — Докладывай. Что с мамой?
— Мама держится, — сухо ответила Света, не делая попытки обнять сестру. — Держится на таблетках и на чувстве долга. Поехали, по дороге все расскажу. У тебя будет возможность оценить масштаб бедствия своими глазами.
В машине они ехали молча минут десять, и тишина эта была наэлектризованной, напряженной, как перед грозой. Наконец Алина заговорила, глядя в окно на пролетающие мимо панельные девятиэтажки и чахлые скверы.
— Ты вчера наговорила мне много неприятных вещей, Света. Я всю ночь не спала, прокручивала твои слова. И знаешь, что я поняла? Я поняла, что ты отчасти права. Но только отчасти. Ты не имеешь права обвинять меня в том, что я не забочусь о детях и о маме. Это неправда. Я забочусь так, как умею, так, как могу. У нас с тобой разные жизни, разные возможности, и то, что ты можешь сидеть с ними на выходных, не значит, что я должна бросить все и примчаться сюда по первому твоему требованию.
— Это не первое требование, — отрезала Света, не отрывая взгляда от дороги. — Это крик о помощи, который ты отказывалась слышать. Ты вообще в курсе, что у мамы был микроинсульт прошлой осенью? Нет? А он был. Она лежала в больнице три недели, и мы с тобой говорили по телефону в тот момент, и ты сказала: «Ой, Свет, я сейчас не могу говорить, у меня совещание, ты там сама как-нибудь разберись, ладно?» Вот так ты заботишься.
В салоне машины снова повисла тишина. Алина повернулась к сестре, и лицо ее побелело.
— Микроинсульт? — повторила она одними губами. — Ты мне не говорила. Мама мне не говорила. Почему?
— Потому что ты была занята. Потому что мама запретила мне тебя беспокоить, сказала: «Не надо, у Алиночки сложный период, ей нельзя нервничать». Вот так мы и живем, Алин. Прячем от тебя все проблемы, как от маленького ребенка, чтобы не дай Бог не нарушить твой покой. Но я больше так не могу и мама не может. Поэтому ты здесь, и поэтому ты сейчас пойдешь в квартиру, увидишь все своими глазами.
Они поднялись на третий этаж без лифта, и Света заметила, как Алина морщится от запаха кошачьей мочи в подъезде и облупившейся краски на стенах. Она отвыкла от этого, отвыкла настолько, что забыла, в каких условиях росла и откуда уехала. Дверь в квартиру открыла Елизавета Марковна, и при виде младшей дочери ее глаза наполнились слезами. Она обняла Алину, прижала к себе и долго не отпускала. А из комнаты уже неслись крики и топот. Дети, почуявшие, что происходит что-то необычное, бросили свои игры и высыпали в коридор.
— Мама! Мама приехала! — заверещала Ника, кидаясь к Алине и повисая у нее на шее. Паша и Илюша тоже подбежали, облепили со всех сторон, начали наперебой рассказывать про то, как они ходили в парк, как тетя Света купила им мороженое, как Пашка упал с качелей и расшиб коленку, а бабушка заклеила ему рану волшебным пластырем с динозаврами. Алина слушала этот гомон, обнимала детей.
Вечером, когда детей с трудом уложили спать, а Елизавета Марковна, выпив таблетку и успокоившись, задремала в своей комнате, Света и Алина сидели на кухне, и перед ними стояли две чашки кофе. Говорили спокойнее, чем вчера, но все еще напряженно.
— Я не знала, что все так серьезно, — сказала Алина, обхватив чашку ладонями. — Я правда не знала. Думала, мама справляется, ты помогаешь, все в порядке. А оно вон как...
— Ты не знала, потому что не хотела знать, — ответила Света. — Это удобно, Алин. Это очень удобно считать, что у тебя есть надежный тыл, который решит все проблемы, пока ты штурмуешь вершины бизнеса. Я не прошу тебя бросить работу и переехать обратно в «дыру». Я прошу элементарной справедливости. Либо ты забираешь детей сейчас, либо ты оплачиваешь им лагерь и няню здесь, пока они живут с мамой. Либо ты присылаешь деньги регулярно, а не раз в полгода, чтобы я не чувствовала себя единственным спонсором этого бедлама. А маму нужно положить на обследование.
Алина отпила кофе и заговорила медленно, словно каждое слово давалось ей с усилием:
— Я поговорила с Виталиком, пока летела. Точнее, мы поругались. Сильно поругались. Он считает, что я не должна была лететь, что это твоя манипуляция и что ты всегда хотела, чтобы я бросила Москву и вернулась. Я сказала ему, что он козел, которому плевать на мою мать. В общем, весело. Но я приняла решение. Я возьму отпуск за свой счет на три недели и останусь здесь до сентября. За детьми буду следить сама, дам маме отдохнуть. А в сентябре... В сентябре я заберу их в Москву до следующего лета. А следующим летом отправлю в лагерь, а маму в санаторий. Я оплачу все счета за лечение, и я буду присылать деньги на продукты, раз в месяц, сумму обговорим. Я виновата перед вами, и я хочу это исправить. Ты мне веришь?
Света смотрела на сестру и видела перед собой не ту бизнес-леди, с которой говорила вчера, а уставшую, растрепанную женщину, которая сняла свои доспехи.
— Я хочу тебе верить, — сказала она. — Но вера придет потом, когда я увижу не слова, а дела. Пока что я вижу, что ты здесь, и это уже кое-что. Завтра мы с тобой идем к хорошему кардиологу, я договорилась, он примет маму без очереди. А потом поедем в парк, все вместе — ты, я и твои бандиты. И ты вспомнишь, каково это, когда трое человек требуют от тебя мороженого, газировки, воздушных шаров и покататься на каруселях одновременно. Добро пожаловать в реальность, сестренка.
Алина слабо улыбнулась.
— Ты жестокая, Света, — сказала она. — Ты всегда была жестокая.
— Знаю, — ответила Света, вставая из-за стола. — Ложись спать, у тебя завтра полноценный материнский день.
Она вышла из кухни и прошла в комнату к матери, где Елизавета Марковна сидела на кровати и смотрела в темноту.
— Ну что, доча? — спросила она, и голос ее звучал уже не так надрывно, как утром.
— Все будет хорошо, мам, — сказала Света, садясь на край кровати и беря ее за руку. — Кажется, мы до нее достучались.