«Спасая жизни». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 6
Машина подъехала к прифронтовому госпиталю ближе к вечеру, когда за окнами уже начинала сгущаться сизая июльская мгла, а в коридоре зажгли тусклые лампы, отбрасывающие длинные тени на крашенные стены. Двигатель замолчал не сразу – несколько раз чихнул, прежде чем стихнуть окончательно. Из кабины выбрались двое. Оба – мужчины лет тридцати, в пропылённой камуфляжной форме, с усталыми, но ещё цепкими взглядами людей, привыкших смотреть смерти в лицо. Один – коренастый, с обветренным, как старая корка, лицом и глубоко запавшими глазами. Второй – повыше, худощавый, с перевязанной кистью правой руки, левой он держал за ладонь третьего.
Тот, кого они привезли, был маленьким настолько, что на фоне рослых мужчин казался ещё более хрупким, почти нереальным. Мальчишка лет шести-семи, не больше, стоял и смотрел отрешённо. Другой бы на его месте, испугавшись незнакомого места и людей в белых халатах, испугался и сжался в комок, вжавшись в бок худощавого бойца, будто пытаясь спрятаться внутри него.
Этот вёл себя совершенно иначе. Как маленькая статуя. Не пытался ни убежать, ни спрятаться.
Он был лохматый, страшно грязный – волосы спутались в колтуны, кожа от копоти казалась почти чёрной, а одежда, если можно было назвать таковой его лохмотья, висела на нём, как тряпки на пугале. И глаза. Огромные, тёмные, они казались маленькими колодцами, внутри которых поселилась жуткая тьма. Взгляд у ребёнка был абсолютно пустой. Он смотрел на окружающий мир не так, как затравленные зверята, – с ужасом и агрессией. Нет, в его очах была пугающая отрешенность.
Дежурная медсестра Валя Парфёнова заметила прибывших, когда они уже заходили в приёмный покой. Она выходила из процедурной с пустыми лотками и остановилась, склонив голову набок, пытаясь понять, что же такое привезли бойцы на этот раз. Обычно с передовой доставляли раненых – взрослых, тяжёлых, с бинтами, пропитанными сукровицей, с металлическими скрежетом носилок и стонами. Но тут было что-то другое. Слишком маленькое и тихое. Ей даже показалось сперва, что кто-то привёл в госпиталь обезьянку, умеющую ходить на задних лапках.
– Здравия желаю, – Негромко сказал коренастый. У него был низкий, сиплый голос – такой бывает у курящих с юности, но сейчас он звучал глухо, будто он боялся говорить громко. Может, так оно и было, не хотел ещё сильнее потревожить израненную душу своего маленького спутника.
– Здравия желаю, – ответила Парфёнова. – А вам кого?
– Да вот, нашли в руинах, – кивнул он на мальчика. – Нам бы доктора.
– Она в ординаторской, я сейчас, – кивнула Валя и быстрым шагом направилась по коридору, чувствуя на себе взгляд бойцов, но не мальчишки. Тот даже не шевельнулся.
Доктор Прошина оторвалась от журнала учета, когда Валя приоткрыла дверь и сказала по-свойски:
– Катя, там двое штурмовиков ребёнка привезли. Лет пяти-шести, но точно сказать труднее.
– Ранен?
– Вроде бы нет… Но просят его посмотреть. Странный он какой-то.
Прошина отложила ручку и поднялась. Она повидала здесь многое, но дети – это всегда было особым испытанием. Вышла в приёмный покой, окинула быстрым, профессиональным взглядом мужчин.
– Что у вас с рукой? – спросила одного из бойцов.
– Да так ерунда. Гвоздём поцарапал.
– Рану обработали, заражения нет?
– Никак нет, всё нормально, док.
Катерина опустила взгляд на мальчишку. Тот по-прежнему стоял, опустив руки вдоль худенького туловища и не смотрел ни на кого.
– Здравствуй, – сказала Прошина негромко, стараясь, чтобы голос звучал мягко. – Меня зовут Екатерина Владимировна, я доктор. Как тебя зовут?
Мальчишка молчал. Он даже не повернул головы в её сторону. Всё смотрел в одну точку – на стену, где висел плакат с правилами внутреннего распорядка, но, казалось, не видел его. Просто уставился и замер, превратившись в маленькую статую, облепленную грязью.
– Вы обнаружили его в таком состоянии? – спросила Валя у старшего бойца.
– Так точно. Мы его случайно нашли, – ответил тот. – Там село Плакуновка, за речкой. От него после того, как врагов оттуда выбили, мало что осталось, сплошные руины. Мы думали, уже никого нет, прочёсывали. А он в погребе сидел под разрушенным домом. Его бы, наверное, так никто и не заметил, если бы один боец берцем в щель не провалился. А как это случилось, разбросал доски, посветил внутрь. Смотрим, сидит там в углу чудо чудное. Сначала подумали: зверь какой. Тот боец даже предложил гранату бросить. Мол, вдруг мутант. Хорошо, до этого не дошло. Ну, я спустился, присмотрелся. Вижу – пацан. Скукожился весь, коленки к подбородку прижал, руками ноги обхватил, глаза вот такие. И молчит. Я уж с ним по-всякому разговаривать пытался. Бесполезно, не слышит. Или отвечать не хочет, или не может, не знаю. Мы его пока оттуда доставали, не пискнул. Посадили в машину. Везли сюда часа полтора, ни слова не сказал.
– Во время пути никаких происшествий не было, обстрелов?
– Нет, нормально добрались.
– Он не ранен? Вы не смотрели? – спросила доктор Прошина, уже подходя ближе и протягивая обутую в перчатку руку, чтобы отвести спутанные волосы с лица мальчишки. Тот не отстранился, не дёрнулся. Просто продолжал смотреть в стену, позволяя делать с собой всё что угодно.
– Не знаем, – пожал плечами худощавый. – Мы его не трогали, чтоб не навредить. Видели только, что порезы на руках и ногах есть. И шрамы. Много шрамов. Но так, чтоб кровь текла, нет.
Прошина аккуратно взяла мальчика за руку – та была ледяной и безжизненно висела в её ладони. Она осторожно отогнула край лохмотьев и зашипела сквозь зубы. На худеньком предплечье, от локтя до запястья, змеились глубокие, уже начавшие затягиваться коркой порезы. Но ещё больше её поразило другое: ниже, ближе к кисти, были видны множественные застарелые шрамы – небольшие, звёздообразные, с неровными краями. Она знала такие. Это были осколочные ранения. Мальчишка пережил миномётный обстрел. Или, может быть, рядом с ним взорвался дрон – осколки посекли его мелко, оставив на теле эти страшные звёздочки, которые уже успели зарубцеваться. Значит, с того момента прошло достаточно много времени.
– Хорошо, мы его забираем, – сказала доктор Прошина. – Пройдёмте со мной. Оставите свои данные. Если что, с вами потом свяжемся для уточнения подробностей.
– Есть, – ответили штурмовики.
– Так, Валя, пока меня не будет, займись, пожалуйста, мальчиком. Подготовь к осмотру, я скоро вернусь.
– Хорошо, Екатерина Владимировна.
– Ну что, пойдём за мной? – ласково сказала медсестра, беря мальчика за руку и увлекая за собой в смотровую.
Валя отвела мальчика, поставила перед собой и начала осторожно снимать с него лохмотья. Ребёнок стоял неподвижно, позволяя делать с собой всё, что угодно. Когда раздела его, на теле стали видны все шрамы. Их было много. На спине, на груди, на ногах. Одни – мелкие, звёздообразные, другие – более глубокие, такие, какие оставляют крупные осколки. Прошина осторожно провела пальцем по одному из них, на левом боку, давно зарубцевавшемуся, и поняла: мальчишка лежал на земле, когда накрыло. Упал и прикрыл руками голову – на локтях тоже были старые порезы. Или от чего-то ещё.
В этот момент в смотровую зашла доктор Прошина. Она подошла к мальчишке, стараясь поймать его взгляд, сказала:
– Послушай, я сейчас буду тебя осматривать. Это не больно. Можно?
Никакой реакции. Он стоял, как кукла, и смотрел в стену. Катерина вздохнула и продолжила осмотр. Она проверила пульс – быстрый, ровный, без патологий. Дыхание чистое, без хрипов. Зрачки реагируют на свет. На голове – несколько застарелых ссадин, но без признаков серьёзной травмы. Врач проверила суставы, кости – всё в порядке, целое. Только порезы на руках и ногах, которые нужно обработать, и старые осколочные шрамы, которые теперь останутся навсегда. Да ещё гипотермия, – видимо, слишком долго пришлось сидеть в плохо отапливаемом помещении.
– Что с ним? – тихо спросила Валя, стоя рядом и держа лоток с инструментами.
– Шок, – ответила Прошина, закончив осмотр. – Глубокий. Может, контузия лёгкая, но больше похоже на психологическую травму. Он просто выключился. Защитная реакция. Я такое же видел раньше. Правда, не у детей, и у взрослых. Но симптомы одинаковые. Конечно, надо бы ещё сделать рентген и УЗИ всех внутренних органов. На, на всякий случай, чтобы убедиться, что нет внутренних патологий. Но в целом мальчик выглядит относительно здоровым, только истощён.
Она осторожно обработала порезы, наложила повязки закрыв их так, чтобы внутрь не попала вода, сделала укол антибиотика – мальчишка даже не дёрнулся. Ни стона, ни всхлипа, ни даже мычания. Он просто стоял и ждал, пока с ним закончат.
– Валя, – сказала Прошина медсестре, – Я вас снова оставлю. Приведи его, пожалуйста, в порядок, отмой как следует и подстриги. Думаю, лучше всего машинкой. Всё это, – она кивнула на спутанные колтуны, – нужно срезать. Там, скорее всего, паразиты.
Парфёнова кивнула. Она была медсестрой опытной, видела всякое, но с детьми ей работать приходилось нечасто. Взяла простыню, обернула в нее мальчика. Потом протянула ему руку и сказала самым спокойным, самым обыденным голосом:
– Пойдём, малыш. Ты со мной.
Мальчишка не взял её ладонь. Он вообще никак не отреагировал. Пришлось Парфёновой аккуратно взять его на руки, поражаясь тому, насколько он лёгкий, почти невесомый, – это и был результат того истощения, о котором говорила доктор. Медсестра отнесла ребёнка по длинному коридору в конец здания, где располагался санитарный блок. Там находилась ванна, предназначенная специально для отмывания грязных бойцов. Высокая, на ножках, со смесителем и душевой лейкой, всё как полагается.
Поставив в неё мальчика, Валя сняла с него полотенце и бросила в сторону. Потом взяла электрический триммер. Такие обычно использовали для стрижки солдат перед операциями, но сейчас он пригодился для другого. Парфёнова включила прибор, мальчишка даже не вздрогнул от звука, хотя любой нормальный ребёнок испугался бы, – уж очень громко жужжит. Валя начала аккуратно, прядь за прядью, срезать длинные, спутанные, ужасно пахнущие волосы. Они были такими грязными, что триммер довольно быстро забивался, пришлось несколько раз останавливаться и чистить. Медсестра работала методично, раз за разом освобождая голову маленького молчуна от этого жуткого нагромождения. Волосы, перемешанные с засохшей грязью, с глухим стуком падали на пол.
Мальчишка стоял неподвижно. Ни разу за всё время не посмотрел на Валю. Его взгляд оставался устремлённым сквозь стену. Он даже моргал изредка. Валя не выдержала, остановилась и заглянула ему в глаза – пустота. Абсолютная. Парфёнова даже подумала сначала, что он, наверное, сильно контужен, или вообще не в себе, может быть, шокирован до такой степени, что потерял связь с реальностью. Правда, зрачки реагировали на свет, – уже хорошо. Значит, мозг не настолько сильно повреждён.
– Ну вот, – сказала она тихо, чтобы просто услышать свой голос, – сейчас всё лишнее уберём, и будет легче. Волосы отрастут, не переживай.
Она закончила стричь, затем смела волосы в совок и бросила в чёрный полиэтиленовый пакет («Не хватало ещё, чтоб какая-нибудь вошь убежала», – подумала). Голова мальчишки стала ровной, покрытой коротеньким ёжиком, и теперь можно было увидеть, какие у него тонкие черты лица – остренький нос, бледные губы, огромные глаза, которые теперь казались ещё больше без обрамления волос. Валя включила воду, подождала, пока она нагреется, и проверила температуру на внутренней стороне предплечья, как учили в училище. Тёплая, не огненно-горячая и не холодная. Самое то.
Валя стала аккуратно поливать мальчика, как драгоценное растение. Она думала, что хотя бы этот процесс его как-то приведёт в чувство – вода тёплая, приятная, должна вернуть его к реальности. Дети же очень любят купаться. Но нет. Пацан продолжал оставаться немой статуей. Стоял под водой, позволяя ей стекать по его худенькому телу, и даже когда вода попала ему на лицо, он не проморгался, не отёр глаза. Только рот раскрыл, чтобы не вдохнуть её.
Валя вздохнула и взяла губку. Наливала гель для душа, старательно и осторожно, минуя повреждённую кожу, начала его отмывать. Грязь была въевшейся, застаревшей. Она не отходила с первого раза, приходилось намыливать, тереть, снова смывать и повторять. Продолжалось это долго – на всё ушло около полутора часов. Валя вымыла ему руки, ноги, спину, грудь, каждый пальчик отдельно, за ушками, под мышками – всюду. Вода, стекающая в слив, была сначала тёмной, почти чёрной, потом стала серой, а к концу процедуры – чуть мутной, пока наконец не стала совсем чистой.
Судя по тому, как сильно он был закопчён, мальчишка в том подвале провёл очень много времени, может быть, несколько недель даже или месяцев. И не просто сидел в темноте – он явно разводил там костёр. На ладонях Валя заметила старые мозоли, такие бывают у людей, которые часто берут в руки дрова или сухие ветки. Он выживал. Сам. В этом разрушенном селе, среди руин, каким-то образом держался. Как? Парфёнова не могла представить. И от этой мысли по спине пробегал холодок.
«Наверное, в том подвале были какие-то съестные припасы, – рассудила она. – Или, например, мешок картошки. Вот пацан её и пёк в углях. Да, но где он брал воду? Ну, может, выбирался по ночам через щель. Доходил до колодца, а потом нырял обратно. Как маленький лисёнок. Может, таким же образом и продукты где-то находил и доски брал для костра».