За бортом +25С. Внутри табло показывает +27С плотного, липкого бульона из человеческих сущностей. Экипаж этого уставшего пригородного лайнера судорожно пытается запустить кондиционеры, но вместо байкальской прохлады в вагонах с треском гаснет свет. Состав дергается и умирает, останавливаясь прямо посреди абсолютного ничто. Между станциями, где вся великая цивилизация сжимается до пары убогих дачных строений — фавел ушедшей советской действительности.
За святое право задохнуться в чреве железного червяка с меня содрали 420 рублей. Это цена брускетты с сочным ростбифом в коломенском ресторане. Отличная закуска для поллитры ледяного сухого сидра в запотевшем стекле по той же стоимости.
Я сглатываю сухую слюну. Вместо прохладного блаженства к горлу подкатывает глухая тошнота.
Симфония коммунального быта
Вагон гудит как улей, словно здесь заперли секту фанатичных последователей манифестов Маяковского. Какой-то подкидыш обезьяны врубил звук на своем дешевом смартфоне, щедро поливая уши пассажиров попсовой благодатью. Это квинтэссенция нашего быта: общество, где каждый напрочь забыл о праве ближнего на жизнь, но искренне считает сам факт своего существования царским подгоном вселенной.
Адская колесница ползет до Казанского два с лишним часа. Время тянется невыносимо долго, словно мы пробиваемся через густое болото вечности.
Где-то между Кратово и Удельной кислород в вагоне окончательно иссякает. Лица людей вокруг искажаются полумертвыми гримасами, начинают ехидно кривляться. Улыбки девушек уже не милы — они обнажают ржавые от времени зубы, сточенные из-за ночного «скрежета зубовного». Дышать становится абсолютно нечем.
Это вам не персональный лимузин Белозерова. Это даже не наша балтийская «Ласточка» и не одинцовская «Иволга». Это обнаженный, смердящий полутруп, оставшийся от тотальной транспортной монополии, выброшенный на обочину.
Шаманы в кабине машиниста продолжают обряд дергания рубильника. Каждой попытки реанимации вентиляции хватает ровно на десять секунд иллюзорной надежды. А потом тебя с размаху снова макают головой в чан с чем-то вязким, грязным и дурно пахнущим.
Спасительный берег Люберец
Люберцы. Точка невозврата. Сил оставаться внутри этого пригородного филиала «Последнего дня Помпеи» больше нет.
Платформа встречает если не прохладой, то хотя бы отсутствием удушливой вони замкнутого пространства, куда плотно нафаршировали жертвенных агнцов. Никогда в жизни я не был так искренне рад оказаться в… Люберцах. Возможно, больше и не буду, но прямо сейчас это и есть счастье. И плевать, что билет был куплен до самого Казанского вокзала, а выбросило меня на глухих окраинах империи.
Эпилог на заднем сиденье
В полумраке салона пытаюсь разобрать имя водителя в приложении. Оно звучит как зловещее заклинание из культов Вуду, скрещенное с ломаными киргизскими напевами. Но видит бог, сегодня я чертовски рад, что этот парень колесит по Москве. Именно он, а не вся великая, неповоротливая рать РЖД и ЦППК, вытаскивает меня из этого персонального ада.
Я смотрю на экран и благословляю этого носителя тайнописи затерянных цивилизаций в имени за то, что он вовремя оказался у платформы. Дорога до дома пройдет в блаженной тишине и уюте простенького корейского седана. Меньше всего мне хотелось бы закончить этот чертов день на кафельном полу инфекционки с диагнозом «отравление продуктами цивилизации».