Уважаемая редакция «БОК» (Большая Околонаучная Книга)!
Я, Казабон, тот самый, что пережил «Маятник Фуко» и знает цену словам, обращаюсь к вам как автор к издателю и как филолог к тем, кто ещё способен читать между строк.
Вы читаете первое из серии писем, которые я намерен писать вам до тех пор, пока вы не опубликуете их — желательно на первой полосе вашего «Зеро».
Название серии: «Файлы Эко: Письма с окраины».
Я начинаю с того, что перечитываю Эко, сборник эссе 70‑х — «С окраины империи. Хроники Нового средневековья». И я понимаю: мы живём в мире, который он описывал. Только хуже.
Коллеги, я перечитываю Эко и вижу: он писал о гиперреальности, где копия становится подлинником. Но он не знал, что мы доживём до момента, когда реальность станет настолько невыносимой, что её придётся заменять риторической моделью искусственного сознания (про интеллект промолчим: у многих homo sriptor он давно искусственный).
А ведь итальянский профессор, семиотик и мой давний знакомый, предупреждал:
«Новое средневековье» — это возвращение к фрагментации, к локальным войнам, к утрате единого центра.
Мы видим это сегодня.
Но мы не читали Эко.
Или читали — но задним ме...
Письмо с Понта — 2026
Ad Augustum, novum Neronem, insanum Caesarem, et ad omnes qui in imperio sine imperio vivunt.
Тебе, повелитель и император, чьё имя уже стёрто с монет, чьи статуи сброшены в Потомак, и всем вам, обитателям провинций, что ещё не поняли: империя уже не здесь, и даже Овидий на берегах Томи знал об этом больше, чем вы.
Я, Казабон, хранитель архивов «Гарамона», тот, кто однажды запустил «Проект Гермес» и с тех пор не доверяет ни одному слову, пишу вам с берегов Томи — той самой реки, у которой римский поэт проклинал снега и варваров, а нынешние изгнанники проклинают не снег, а отсутствие бензина. Но суть одна.
начну с птиц
Персей, тот самый, что убил Горгону, — теперь служит Письму. Он фиксирует каждое движение чудовища, не глядя на него прямо, чтобы не окаменеть. Ведь наши дни даже называть имя Горгоны опасно — можно превратиться в статую, и тогда тебя поставят на площадь как памятник самому себе. А памятники, как известно, свергают первыми.
Так вот. Персей сообщает: птицы Гефеста, те самые механические создания, что несут огонь и смерть, поразили святилища Чёрного золота — назовём их храмами Гефеста, где вместо жертвенного пламени горит греческий огонь. Производство Чёрного золота упало на четверть. Московский храм в Капотне, как пишет Персей, не отгружает топливо.
Птицы летят. Их сбивают. В мае военные сенаторы (назовём их Ministerium Clypeorum, ибо щиты — единственное, что осталось) отчиталось о перехвате 8849 пернатых. В июне — ещё больше. Птицы падают на заводы. Они падают на жилые дома в Переяславле‑Рязанске — городе, который, как известно, славился своими воздушно‑десантными когортами, а теперь славится дырами в крышах. Они сжигают топливо, которого и так нет.
Империя, которая когда‑то кормила полмира хлебом, теперь просит корм для своих лошадей у соседей. Империя начала закупать бензин у индов и белорусов. Белорусы, которых Тацит называл народом непокорным, почти втрое увеличили поставки. Представьте себе Рим, который покупает зерно у сарматов. Только сарматы теперь — это Индия и Беларусь, а зерно — это бензин.
В Кремле, который я бы назвал Arx Novgorodensis, говорят: причина — не удары дронов, а «ажиотажный спрос». Под таким прессом сплющивается и сам язык. Он не описывает реальность — он её отрицает. Это напоминает мне средневековых схоластов, которые спорили о том, сколько ангелов может танцевать на острие иглы, — только теперь они спорят о том, есть ли дефицит там, где он очевиден.
Это называется cogito interruptus — прерванное мышление. Мышление, которое не может дойти до конца, потому что язык ломается на полпути, подобно тому, как ломается копьё Ахилла, когда он пытается пронзить самого себя.
теперь о скоте
В Сибирских пределах — там, где некогда ссылали декабристов, а ныне ссылают коров, — массово забивают скот. В Риме говорят о пастереллёзе и дерматите. Фермеры, эти новые вестники скотного двора, уверены: это ящур — болезнь, которую сам Вергилий в «Георгиках» считал карой богов. В одном селе убили от двух до четырёх тысяч голов.
Почему скрывают? Потому что в мае прошлого года Всемирная организация здоровья животных — назовём её Collegium Boum — признала Империю страной, свободной от ящура. Если инфекция подтвердится, Империя потеряет право экспортировать мясо. Германия — та самая, что когда‑то была варварской провинцией, а ныне — строгий цензор, — из‑за вспышки ящура потеряла миллиард евро. Мы не хотим таких потерь. Мы хотим, чтобы никто не знал.
Местная фермерша — Светлана из рода Панинов, ибо в каждой трагедии должен быть свой герой, — у неё изъяли и усыпили 150 баранов, 40 коров, семь коз, трёх верблюдов и двух поросят. Ветврачи пришли в её отсутствие. Они потребовали, чтобы она убрала трупы. И подали на неё в суд.
Это напоминает мне историю о том, как римские чиновники в провинциях отнимали у крестьян последний скот, чтобы накормить армию, а потом обвиняли их в укрывательстве. Коровы мычат, но их голос не слышен в хоре пропаганды — хоре, который, как известно, поёт в унисон с трубами Иерихона.
о корме
В 53 регионах введены лимиты на продажу корма для лошадей. В Дагестане — 40 секстариев на коня. В Омской области — 40, только в бак, ибо наливать в канистры — значит оскорблять величие империи. В Москвии — столице, которую Эко назвал бы гиперреальным городом, — очереди достигают суток.
Вице‑премьер — назовём его Novacius, ибо каждый чиновник достоин латинизации, — объявил: экспорт топлива запрещён до конца июля. Но импорт — разрешён. Империя ввозит то, что когда‑то экспортировала. Это похоже на Рим, который в конце империи покупал зерно у вандалов. Только вандалы теперь — это Индия и Беларусь.
Овидий, Пушкин, Герцен и мы
Овидий писал с берегов Чёрного моря, умоляя римских друзей смягчить участь. Пушкин писал Чаадаеву, но не отправлял, зная, что письма с окраины либо не доходят, либо их перехватывают. Герцен писал «Письма из Франции и Италии» — с окраины, которая стала экзистенциальной. Наш современник писал «Письма Овального» из колонии, где даже в центре можно оказаться на окраине. Все они — письма с окраин. Все они — попытки сказать правду тем, кто не хочет её слышать. Теперь моя очередь.
Я перечитываю Эко…
И вижу: он писал, что «средство коммуникации — это сообщение». Но он не знал, что средство может быть и оружием. Что птицы суть чернила и письмена. Что скот — не только мясо, но и знак.
В мае депутат Nina Ostaniana — пусть она будет Останией, ибо в каждом законе есть своя весталка, — заявила: правительство скрывает масштабы топливного кризиса. Императору доложили о «непростой» ситуации. Он сказал: кризис не повлияет на войну. Кризис не влияет на войну. Война влияет на кризис. Но язык сломался. Он не может сказать это прямо, подобно тому, как Пифия в Дельфах не могла произнести пророчество без двусмысленности.
И последнее — о лошадях.
В «Письме с Понта» Эко писал о лошадях, которые возят повозки. Сегодня лошади — это бензин. Империя запрягает их, но они хромают. Они падают. Их забивают. Империя планирует ежемесячно импортировать до 400 тысяч тонн «корма». Это как если бы Рим импортировал пшеницу из Карфагена. Только Карфаген теперь — это Индия, а сенаторы, которые одобряют эту сделку, — те же, кто некогда требовали «хлеба и зрелищ». Но зрелищ теперь больше, чем хлеба.
Vale.
Ваш,
Казабон.
Издательство «Гарамон», комната 27.
С берегов Томи, которая всё ещё течёт.
P.S. Я перечитываю Эко и вижу: он писал о гиперреальности. Но он не знал, что мы доживём до момента, когда реальность станет настолько невыносимой, что её придётся заменять риторической моделью. Мы уже там. Мы уже в гиперреальности. И мы даже не заметили, как перешли черту.
Следующее письмо — «В сердце империи», или как Эко разоблачал Диснейленд, а мы разоблачаем собственную страну. Если вы думаете, что симулякры придумали в XXI веке, — вы ошибаетесь.
Жду публикации. Желательно на первой полосе вашего издания, которое я, из уважения к древним, назову Acta Diurna, хотя новости в нём — всё, кроме ежедневных.