Благодать.
Из-за сильных морозов Лёнька не ходил в садик уже месяц. Дома он сидел с дедом. Дед в последнее время сильно кашлял, но курить не переставал. Прокашлявшись, он говорил:
– Всё, видать откурился. Не принимает больше душа, скоро на покой.
Лёнька очень любил деда, однажды он спросил его.
– Деда, вот ты говорил, что все в доме должны работать, пользу приносить, а какую пользу ты приносишь?
– Через меня, Лёнька, в дом благодать идёт.
– А что это такое, деда?
– Это всё хорошее, что нам Бог посылает. Вот тебе новую одежду мамка купила на деньги, что папка заработал, а работу папке Бог дал, а я просил у Бога, чтобы мы все здоровы были, работа была, и войны не было.
– А Бог только тебя слушает?
– Он всех слушает, кто Его просит.
– А когда ты у Него всё это просишь?
– А вот сижу у печки, на огонёк смотрю, курю и с Богом разговариваю.
Похоронили деда. Пусто и тихо стало в доме. Раньше утром рано проснётся Лёнька от кашля и сразу снова спокойно засыпает – дед дома.
А теперь стало тихо.
Однажды Лёнькина мать, проснувшись, вышла на кухню и была ошарашена.
Около печки на корточках сидел Лёнька, в зубах зажата сигаретка, и он говорил в топку:
– А ещё надо мамке шубу, а папке мотоцикл и пускай папка не пьёт, а мамка на него не ругается.
В парке.
Мне нравится наш парк ранней весной.
Ещё местами не растаял снег. Он лежит белыми островками на слежавшихся тёмных листьях. А тёплый воздух наполнен запахом прели.
Запахом поздней осени, когда дожди смыли всё золото с листьев и ударами своих капель спрессовали их в серый ковёр, под цвет мрачного, тоскливо размокшего неба. А потом первые морозы сковали мокрые листья ледяным панцирем, а вот теперь весеннее солнце с яркого голубого неба отогрело и растопило его. И запах прели растекается по парку и дальше – плывёт по всему городу.
Наверное, это время нравилось не только мне. Часто я встречал одну пожилую пару, видимо, супругов, переживших не один десяток таких вёсен.
Эта трогательная чета двух людей, медленно гуляющая по дорожкам или отдыхающая на какой-нибудь скамейке, вызывала во мне то же самое чувство, что и прошлогодние листья.
И я вскоре не представлял раннюю весну без этой пары. Они были всегда вместе. В последний раз я видел их, сидящих на скамейке рядом, словно молодых влюблённых.
Он держал её морщинистую руку в своей, и они молчали. Возможно, им не нужны были слова, за долгую жизнь они научились понимать друг друга без слов.
В эту весну я не увидел их и всё понял. Смерть. И я впервые не испугался этого слова.
Мне вдруг стало ясно, что смерть – это те же прошлогодние листья, которым на смену приходят новые. И так каждый год.
Тогда впервые я подумал
– Хватит ходить по парку одному, нужно жениться.
В следующую весну в парк я пришёл не один, со мной была Она. И я рассказал ей об одной чудесной паре, которая возможно сидит невидимая на скамейке и, улыбаясь, смотрит на нас.
Гнездо.
Заброшенные дома смотрели на заросшую крапивой и лебедой улицу пустыми выбитыми окнами. По улице давно не проезжали и не проходили. Крапива была местами выше головы Антона, а стебли её достигали толщины пальца.
Пробравшись сквозь её заросли к бывшему полусгнившему крыльцу в дом, Антон осторожно ступил на трухлявые ступени. Дверь в дом была сорвана с петель и стояла около стены.
Наклонив голову, он вошёл в сырую, пахнувшую плесенью комнату. Валялись на полу разные брошенные вещи, тряпьё, через дверь в стене с облупившейся голубой краской виднелась металлическая кровать, ещё местами поблёскивающая никелем.
Нежилой и потому волнующий запах жилья вдруг напомнил Антону его детство.
Вот он мальчишкой лезет по коньку крыши, опасаясь сорваться вниз, просовывает руку в щель между досками и пальцами нащупывает мягкое, выложенное перьями, воробьиное гнездо.
Оно тёплое и живое, в нём живут птенцы, которых хочется посмотреть. Зацепив гнездо рукой, тянет наружу вместе с притихшими воробьёнышами.
Вытащив гнездо, он с омерзением смотрит на голых, прижимающихся друг к дружке, четырёх птенцов. Головы у них большие, только - только покрывшиеся пушком, клюв, который открывается в ожидании пищи, обрамлён бело-жёлтой полоской, вызывающей брезгливость и жалость. Птенцы поднимают поочерёдно головы на тонких голых шеях и беззвучно открывают свой противный клюв, в ожидании подачки.
– Антошка, ты зачем туда забрался, слезай немедленно – выпорю! – слышится голос мамы.
Торопливо скомкав гнездо, он заталкивает его вновь в щель.
Через день он вновь взбирается на крышу, просовывает руку и вытаскивает гнездо. Птенцы в нём мёртвые. Пахнет гнездо отвратительной холодной плесенью.
Вот откуда этот запах нежилого жилья. Антона от воспоминания детства вырвало. Вот, оказывается, когда он впервые убил жизнь. Убил не думая, не понимая, что это такое.
Выйдя из заброшенного дома, Антон непроизвольно стал искать глазами и слухом птиц в этой мёртвой деревне. Их не было! Птицы живут около другой жизни. Одна жизнь согревает другую. Не будет жизни - наступит холод, могильный холод – ледяной холод смерти.
И тогда испугавшись этого холода и мёртвой тишины, Антон поднял ствол своего «Калашникова», стал посылать очередь за очередью в страшные мёртвые глаза-окна брошенных домов.
"Засранец"
Он любил Её. И часто говорил о любви Ей.
Однажды они собирались в гости.
Она погладила ему рубашку, брюки.
Он начистил до блеска свои туфли и поставил их рядом с Её нечищеными сапогами.
Увидев это, она ему сказала
– Ты меня не любишь.
Мораль. Прежде чем чистить свои туфли, почисти сапоги жены.
--------------------------------- --------------------------
Он и она сидели на скамье в парке.
Весна! Всё вокруг благоухало запахами цветов. Хотелось говорить только стихами.
Тут подошёл и сел на скамью мужик. У него тоже было возвышенное настроение. И он от избытка своих чувств и пищеварения взял и пукнул.
Громко так и радостно.
Молодые влюблённые, поднявшись со скамьи, пошли из парка.
Мораль. Всегда в этом мире найдётся засранец, который испортит любую атмосферу самых возвышенных чувств.
Ковёр (сказка).
Впервые в нём появилась жизнь после того, как он был подарен на свадьбу молодожёнам, и те устроили на нём свои любовные игры. В него попали их клетки, и он стал чувствовать и слышать своих хозяев. Они ему нравились, он был рад, что попал к ним.
Он слушал их разговоры о том, как они устроят свою жизнь, знал все их планы и мечты. У него, как и у других ковров, тоже была мечта – стать ковром-самолётом.
А для этого нужно было заполнить все нитяные ячейки, как матрицу компьютерного мозга, информацией и человеческими клетками. Хозяева ему очень в этом помогали, они были молоды и, кроме любви и подаренного им ковра, у них ничего не было, даже кровати, но они не огорчались и спали на ковре.
На нём и зародилась новая жизнь – их первый сын.
Потом в доме стали появляться новые и очень модные вещи, но всегда хозяйка с любовью чистила ковёр и ухаживала за ним. Ковёр стал получать новые клетки: не однажды на него писал ползавший по нему малыш, как-то хозяйка, поранив руку, пролила на него несколько капель крови.
А потом на него стали падать горькие от обиды слёзы хозяйки, когда она чистила его. Тогда-то ковёр проявил себя, собрав в себе всю накопленную силу и информацию, он передал её в мозг пьяному хозяину, уснувшему на нём.
Вся горечь слёз хозяйки, вся её обида заставили проснуться хозяина, который затем долго курил на кухне и думал. А потом, разбудив хозяйку, стоял перед ней на ковре на коленях и умолял простить его.
И снова у них на ковре были любовные игры, как когда-то в первые дни их совместной жизни. Потом родился другой сын, и ковру досталось и от него.
Прошло много лет. Сыновья росли, а хозяева жили дружно, пока в большом мире что-то не произошло. В доме в семейных разговорах появилось новое слово – ВОЙНА. Хозяйка с сыновьями уехала куда-то, раньше никогда она на такое долгое время не покидала свой дом, в котором теперь царили беспорядок и запустение.
Однажды на ковёр упали осколки оконного стекла и камень.
Хозяин частенько спал на ковре. И ковёр видел сны, которые снятся хозяину. В них его жена была беспечна, молода и счастлива. Она с детьми отдыхала где-то на море, стоя по пояс в покачивающейся морской воде. Обхватив мужа руками за шею, она целовала его мокрыми солёными губами, и ковёр чувствовал, как у спящего хозяина скатилась большая, солёная слеза и впиталась в его ворс.
А потом в дом ворвались люди с автоматами, прозвучала очередь, на ковёр упало несколько горячих гильз, рухнул хозяин, обильно поливая его кровью.
И ковёр увидел в его затухающем сознании хозяйку, двух её малышей, прижавшихся к ней, страшную тоску и желание очутиться рядом с ними.
И тогда ковёр почувствовал, что пришло время его мечты– кровь хозяина, впитавшаяся в него, дала ему силы.
Это были два желания, соединившиеся вместе, мечта ковра о полёте и желание, умирающего на нём человека увидеть жену и детей.
Ковёр легко оторвался от земли с лежащим на нём хозяином и взмыл в небо.
А потом он понёсся над морем туда, где среди белоствольных берёз стояла его хозяйка с печальным лицом и слезами на глазах.
Мотыльки.
Небольшое пламя свечи колебалось временами от сквозняка. Прохладный воздух ночи проникал через открытую дверь веранды. Вместе с ним на веранду влетали ночные мотыльки, привлечённые светом.
Этот свет, изливающийся из прямоугольного проёма двери, не мог растворить черноту августовской ночи. Темнота не давала ему вырваться дальше этого проёма. Она давила своей непробиваемой массой на слишком малую долю света.
Снаружи, из темноты ночи, открытая дверь казалась фантастической картиной, в которую можно было влететь. И ночные мотыльки, летавшие у цветков душистой маттиолы, растущей у веранды, летели в этот чуждый для них мир.
Они пересекали тонкую границу между тьмой и светом. Попав в освещённое пространство веранды, они торопились вылететь с него в тёмные углы, где и носились стайкой, готовясь ринуться на свечу.
Они подлетали к пламени свечи и здесь чувствовали его жар, который отбрасывал их вновь в тёмный угол.
Покружив немного в полусумраке, они вновь устремлялись к свече. Это напоминало, какой то фантастический обрядный танец.
Я наблюдал его и думал, возможно, свет от свечи привлекает мотыльков и им хочется окунуться в него, как в венчики ночных цветов, но только жар пламени обжигает их. И тогда они, напуганные и непонимающие, отлетают в сторону.
Расплавленный парафин слезой сползал по свече и один мотылёк прилип к этой остывающей в воздухе слезинке.
И вдруг мне стало понятно, почему мотыльки летят на свет.
Они просто пытаются спасти свой мир. Мир темноты, мир чудесных запахов, в котором их жизнь. И ради этого мира, ради этой жизни многие из них готовы погибнуть в пламени, но погасить своими телами чуждый для их мира свет.
Незабудки.
Эта история случилась на моих глазах, я стал невольным её свидетелем на небольшой железнодорожной станции в ожидании проходящего поезда.
Я сидел на ближайшей к выходу скамье в небольшом зале этого захолустного вокзала. Собирающиеся к поезду пассажиры, в основной своей части были дачники, возвращающиеся в город. Они сидели группками, разложив свои сумки, корзины и букеты цветов, от которых казённый вид зала принимал домашний, праздничный вид.
Не было того вокзального жужжащего шума присущего всем большим залам. Сюда вместе с дачниками, с их зеленью, овощами, цветами пришла неторопливо-сонная атмосфера летнего отдыха.
В зале скамьи стояли рядами спина к спине, на соседнюю скамью присел мужчина. Одет он был в обычный для нашего времени камуфляжный костюм, через плечо висела небольшая потрёпанная сумка. Он присел на сиденье, достал из сумки пластмассовый стаканчик, вытащил фляжку с водой, налил в стаканчик и выпил небольшими глотками.
Лицо у мужчины было нездорового серого цвета, после выпитой воды на лбу, висках выступили капельки мелкого пота.
– Не жилец, видимо грызёт его изнутри какая - то болячка, – подумал я, поглядывая на него из - под полуприкрытых век, делая вид, что дремлю.
Мужчина наполнил стаканчик водой до половины и, вытащив из сумки букетик синих полевых незабудок, поставил цветы в него.
Уже увядающие, потерявшие связь с землёй растения, почувствовав воду, начали на глазах оживать, приподнимая свои синие головки.
В это время в зал вошёл ещё один мужчина. Можно было безошибочно определить к кому виду «гомосапиенсов» он относится.
Помятое лицо, с уже застаревшим желтеющим синяком, такой же помятый пиджак, из кармана которого выглядывала, вытянув горлышко, бутылка.
Он прошёлся по всему залу, выискивая подходящее место и возможного товарища для определённой цели. Взгляд его скользнул по мне и остановился на соседе. Он прошёл мимо меня, обдав запахом нечистого тела и кислой вонью сивушного перегара.
– Разрешишь мне пристроиться на свободное место – спросил он моего соседа.
– Пожалуйста, место здесь не занято – ответил тот.
Мужчина присел на скамейку, теперь они сидели друг против друга, а я полулежал спиной к ним на своей.
– У тебя смотрю, стаканчик имеется, может, по маленькой? Меня Алексей зовут.
– А меня Валентин. Но вот составить вам компанию не могу, мне от любого спиртного сразу плохо будет. Поговорить, со всем уважением, а выпить – уж извините.
Алексей вытащил бутылку из кармана и потянулся к стаканчику с букетиком, намереваясь пить из него.
– Постойте, у меня есть ещё стаканчики, а из этого уже пьют. Видите, как цветочки от воды ожили. Вот их лишили связи с землёй, унесли на большое расстояние от места, где они росли, а они всё одно цепляются за жизнь, тянутся к солнцу.
– Любишь цветы? Наверное, ботаник, по мне они все трава, так мелькают в глазах разноцветьем и всё.
– Нет, я не ботаник и мичуринцем никогда не был, до какого - то времени они меня тоже мало волновали. А вот, как заболел, стал на всё иначе смотреть. Знаете, как в пословице «Что имеем не жалеем, потерявши – плачем».
– Что так плохо? Серьёзная болезнь?
– Серьёзнее не бывает. Я ведь с больницы сбежал. В онкологическом нас в палате четверо, трое уже не встают, ходячий только я.
– Страшно, наверное, ждать своего часа, почти как смертники в ожидании казни.
– Страха нет, обреченность, да. И ещё запоздалое желание делать добро людям. Любое добро, участием, словом. Кажется страшное место – онкология, смерть живёт там, и что невероятно вместе с ней Добро. Есть больные, что ожесточаются, таким труднее, им прибавляются дни, месяцы, наверное, чтобы смягчить их сердца, допустить в них прощение.
Да вы пейте, что отставили, наверное, испортил я вам аппетит своим рассказом.
– Аппетита к этой гадости у меня никогда не было. Просто однажды я понял, что алкоголь убивает, совесть, стыд, притупляет все остальные зачатки добра, с ним легче жить в этом мире. Выпил и всё отлично. Все сомнения побоку. Так и живу. Но что-то сегодня не лезет она в горло.
– Наверное, вы никогда не задумывались, что жизнь может быть иной. Вот эти синие незабудки. Какие неожиданные краски в маленьком и милом цветке. Стоит только однажды эти цветы рассмотреть, и захочется их видеть снова и снова.
Мы в палате однажды заговорили о цветах и вспомнили незабудки. Двое вообще их никогда не видели, а двое помнили мельком. Вот и решили, что я должен съездить и привезти букетик. Можно было бы попросить родственников, друзей, но не хотелось их лишний раз расстраивать. Я добрался сюда утром с дачниками. Теперь это одно из лучших моих воспоминаний. Вы видели поле синих незабудок?
Это не просто синий ковёр, но даже и синий воздух над ним. Он поднимается вверх и делает, синим небо.
Эта лёгкая синева окутывает тебя, делает невесомым и поднимает вверх с собою и душа чувствует восторг, словно в детстве на качелях. Летишь, летишь к чему - то неизведанно прекрасному, где тебя ждут и любят.
Сам цветок, один по себе, кажется невзрачным, обыкновенным. А вот когда их много, особенно целое поле, это неописуемое зрелище. И его нужно видеть каждому, потому, что с ним приходят новые чувства, новые понятия.
– Растревожил ты меня, Валентин, прожил я жизнь, и кроме водки, ругани и другой дряни ничего не видел. Казалось, что всё остальное не для меня, как говорят, выбирай сам – водка или жизнь. А послушал тебя, подумал о вашей палате и вижу, что неправильный мой выбор.
Знаешь, а ведь и я никогда не видел целого поля незабудок, а вдруг случая не представиться, пойду – посмотрю.
Алексей пожал на прощание руку Валентину и вышел из вокзала. Его бутылка и полный нетронутый стакан остались на скамье.
Вскоре по залу невидимым шорохом пронеслось – подходит поезд. Сразу тишина сменилась стуками, громким разговором, суетой. Все выходили на перрон. Я тоже со своими сумками, толкаясь и цепляясь за скамейки, двинулся к выходу.
Я увидел выходящего Валентина. Тот бережно прижимал к себе букет незабудок. Они, словно кусочек синего, тёплого неба, светились у его груди.
Уже в поезде, под монотонный перестук колёс, я подумал об этих миленьких полевых цветочках.
– Нет ничего ненужного на этом свете. Всё, даже боль имеет свой смысл. Наверное, незабудки созданы для того, чтобы люди не забывали про самое прекрасное, что они имеют. О жизни.
Последний лист.
Деревья стояли голые, без листьев. Осенние ветра в эту осень сорвали рано золотой наряд.
Только на одной берёзке оставался последний лист.
Снаряд разорвался, и стало тихо – от тишины резало в ушах. И в этой тишине медленно падал осенний лист, сорванный с дерева взрывом.
Последний листок.
Осенняя берёза сыпала листвой. И вот через несколько дней только на одной ветке висел последний листок.
Он не хотел умирать и стойко цеплялся за голую ветку.
Холодный порывистый ветер, злясь, старался сорвать его, но листок не сдавался.
И ветер отступил, проникнувшись уважением, к его стойкости. Ночью ударил сильный заморозок, и листок смёрзся.
А когда утром взошло солнце, он оттаял и медленно, отделившись от ветки, стал падать на землю, усеянную другими, уже потемневшими, листьями.
Он лежал золотистым пятнышком на ковре из серых собратьев.
У каждого свой срок, и от него не уйти.