Глава 14 / Начало
— Как ни приду, ты всё дрыхнешь, — услышал я сквозь сон ласковое ворчание. Что-то оно мне напоминало. Не буду вспоминать. Опять голова разболится.
Вчера перед сном пошёл на речку — выкупаться да вещи состирать. Луна стояла над водой, точно огромный светильник из матового стекла, заливая речную гладь серебряной дорожкой. Она дрожала, переливалась и стелилась по течению, словно живая, и русалки плясали на этой дорожке, купаясь в её холодном сиянии.
Безобразная Любава выползла на берег, умостилась рядом со мной, вздыхала горестно, а потом, будто разговаривая сама с собой, произнесла:
— И я когда-то так могла. Помнишь, Миша?
По вискам резанула нестерпимая боль. Я схватился за голову, забыв прочитать заговор на снятие боли. Любава помогла — сунула мне в рот что-то склизкое, приказала проглотить, уложила на берегу, положила на голову мокрые водоросли.
— Нельзя тебе вспоминать. Ишь как тебя заворожили. Ты полежи, полежи. Скоро девки вернутся, воды живой принесут. Вспомнишь всё, Миша. Вспомнишь. А пока иди. Ляг спать. Вещи тебе чистыми принесут.
Кто-то из русалок, мне кажется, даже дойти до постели помог. Я скосил глаза на открытую дверь родильни. Ганна. Вот же ранняя птаха. Хотя солнце уже высоко. Не так и рано.
— Не зря хоть ночь шлялся? — не отставала от меня ведьма.
— Не зря, — не вставая с кровати, ответил я. Мне нужна была моя одежда, где она — я понятия не имел. Не щеголять же перед ведьмой голым задом.
— Вставай, говорю, — не унималась та. — Не могу же я тебе передавать привет, когда ты лежишь! — Ганна недовольно всплеснула руками. — Чего тины-то на голову наложил? С русалками кувыркался? Здесь, в дому?
— Дойти они мне помогли, — соображая, как бы мне встать и найти вещи, ответил я. — Голова опять разболелась.
— Ну да, голова, — хмыкнула Ганна и, как фокусница, откуда-то достала мои вещи, хмыкнула, швырнула мне их на кровать и вышла из родильни.
Вещи действительно были выстираны и высушены. Быстро одевшись, вышел следом за ведьмой.
— Снимать можешь наговор. Убил я колдуна. И захоронил. Теперь Тамару отпущу.
— Убил? — Ганна пристально посмотрела на меня. — Не врёт старая Эльвира. Силён ты. Не вспоминай, — махнула на меня рукой ведьма. — Вот отвар сделаю, тогда и вспомнишь всё. Тогда и перескажу тебе слова Эльвиры.
— А она что?
— Говорит, тебя не дождётся. Время ей вышло. Может, правда, а может, заговаривается уже по старости. — Ганна ещё что-то говорила, но уже за углом родильни.
— Ганна, — позвал я её.
— Чего тебе? — высунула она голову из-за угла.
— А женщина, такая... — я замешкался, не зная, как описать незнакомку. — Двойня у неё...
— А, Танька. В лесу, что ль, повстречал? — я кивнул. — Красивая девка была. — Ганна вернулась во двор родильни и присела рядом со мной на крыльцо, продолжила: — Ей, знаешь, какое будущее пророчили. И мать у неё женщина волевая. Четырёх мужиков в семье держала. Зажиточная была. Половина огородов ей принадлежала. Да лет семь назад поехали на новогоднюю ярмарку. Пять бочек мочёных огурцов, капусты да яблок повезла. И сгинула. Не вернулась. Мужики вслед ушли. Так Танька одна и осталась. И взрослая уже вроде, а хозяйство вести не смогла. Ей в мужья лучших наших парней сватали. Да куда там. Она мать по лету искать взялась. Год её не было. Думали, и она уж сгинула. А она вернулась на следующую осень, с дитём. Община приняла её, а куда денешься? Дитя-то не виновато. Есть хочет. По весне решили кусок огорода ей не отдавать, куда она с ним. Община помогает. Работника она себе взяла из Ильинки. Лодыри они там все. Только рыбалкою и занимаются. А этот и рыбу ловить не смог. Ещё двоих деток от него родила. А он в Ильинку подался — мол, на рыбе больше заработает. Да утоп. А она третьим беременна, от него значит. Так-то четвёртый. Ну, родила. А тут неурожай. Тяжко всем нам. Деток в одной избе всех собрали, тех, кто не груднички, чтобы накормить их досыта. Сами уж как-нибудь. Груднички не выжили. Нечем кормить их. Трое в посёлке тогда младенцев было. Троих и прикопали. Остальных всех выходили. Вот с той зимы Таньку нашу как подменили. Община-то её не бросает, нынче вон двойню от агронома нашего принесла. Здоровые мальчишки. Да только у Таньки всё из рук валится, всё сквозь пальцы утекает. И ломается, и рвётся.
— Ганна, — перебил я ведьму, — не пойму я вашего уклада. Мать Татьяны четверых мужиков держала — это как?
— Знаю я, что не так предки наши жили. Одна семья — это одна женщина, один мужчина. Дети. Но вот после великой разрухи по-другому мы живём. Не как предки наши. Людей мало осталось. А те, что остались, рожают редко, и не потому что не хотят. Не могут. Знаю, что предки до таких вершин дошли, что и без женщины, и без мужчины детей могли делать. Да никто сейчас не помнит, как это. Если в деревне есть рожающая женщина, её вся община содержит. Деток выхаживают всем миром. Если не голод. В неурожай грудничкам, если они угрожают жизни матери, умереть даём. Тихо умирают, во сне. С маковой водичкой. — Ганна тяжело вздохнула. — В нашей деревне три роженицы. И Танька одна из них. Мать её только Таньку-то и родила. Больше не смогла. Ни от одного мужика. А Татьяна вишь, плодовитая. Да бестолковая.
— То есть мужа у неё нет?
— Мужика-то? Нет. Одна она в дому. С детьми. — Ганна умолкла и всмотрелась вдаль. По тропинке кто-то бежал со всей прыти. — Глянь, несётся как. Что-то стряслось.
К родильне примчался чумазый мальчонка. Выгоревшие на солнце русые волосы торчали в разные стороны, точно солома после бури; на щеках чернели полосы, словно кто-то попытался раскрасить лицо мальчишки да передумал на полпути. Одна штанина была задрана до колена, другая болталась по земле — пацан постоянно наступал на неё, стягивая тем самым с себя штаны, поддергивал их и опять наступал. Голое пузо, вздутое и круглое, лоснилось чернотой, будто мальчишку таскали животом по угольной пыли, а на худых коленках запеклись ссадины — следы лесных приключений.
— Чего стряслось? — нахмурилась Ганна.
— Фроська у нас родила, — начал, было, мальчишка, но Ганна не дала ему договорить.
— От же вы бестолочи! Вот же говорила рожать в родильне! Нет же! Вы же умнее меня! Сама померла или младенец?
— Никто не помер, — опешил пацан. — Украли малыша.
— Как украли?
— А я знаю? В ночном я был, с лошадьми. Лошадей не украли, а мальца украли. Чурочку вместо него сунули. В пелёночку завернули, вроде как малец и спит. Фроська глядь — а там чурочка! От она орала! — мальчишка покачал головой.
Ганна собралась опять его ругать, но я перебил:
— Давно это было?
— Так ночью, — мальчишка пожал плечами. — Меня сразу к вам и послали, я и прибёг. Почти без отдыху.
— Кто украл-то? — нахмурилась Ганна. — Или перепились вы там, что ли? Боитесь, что мэр за младенца накажет? Вот и выдумали? — Ганна сердилась всё больше.
— Кикимора унесла, — остановил я ведьму. — Ты что, уже сняла наговор?
— Я им его и не ставила, — отмахнулась она. — Угольщики это. В Березняке живут. Километров семь отсюда. Сказала же Фроське рожать в родильне! У-у, бестолковая баба! Пожалуюсь вот я на вас мэру. Задаст он вам!
Угроза на мальчишку никак не подействовала. Он просто повёл плечами, плюхнулся на траву и раскинул руки.
— Остаёшься, что ли? — поинтересовалась она.
— Отдышусь — догоню, — ответил мальчишка.
— Я запрягать, а ты пока вон, пирога съешь. — Ведьма сунула мне в руку что-то, завёрнутое в полотенце. Мальчишка заинтересованно посмотрел на свёрток. — Тебе яиц принесу да яблоко, — обнадёжила его Ганна.
— И молока, — потребовал он. Та лишь вздохнула.
Я развернул полотенце — и в руках оказался огромный кусок рыбного пирога, ещё хранившего тепло печи. Румяное, золотистое тесто, сдобное и мягкое, таяло от одного прикосновения, а изнутри, сквозь тонкую трещинку, сочился янтарный рыбный сок, смешанный с луком и пряными травами. Запах стоял такой, что сводило скулы: жареная речная рыба, укроп, чуть дымка от углей и маслянистое, густое нутро, которое просилось в рот ещё до первого укуса. Я решительно разломил пирог пополам и протянул кусок мальчишке. Тот проворно соскочил с земли, взял свою половину и вгрызся своими острыми зубками в мягкое тесто. Когда Ганна подъехала на телеге, запряжённой в низенькую лохматую лошадёнку, мы уже дожевали пирог и запили его студёной водой из колодца.