Воздух в кухне сгустился до состояния киселя. Пахло подгоревшими оладьями и скандалом. Лариса Александровна, монументальная женщина с химической завивкой, вскочила с табуретки так резко, что табуретка с грохотом проехалась по линолеуму. Пухлая рука в перстнях вцепилась в грудь, туда, где под блузкой в мелкий цветочек бешено колотилось сердце.
— Как ты смеешь! — её голос сорвался на фальцет. — Да он у меня золото! На него на работе молятся, все девки за ним бегали, а он тебя, неблагодарную, выбрал! Квартиру на тебя оформил, машину записал!
Наташа стояла напротив, прямая как струна. Годы брака с Борисом научили её одному: если дать слабину — сомнут. Она машинально вытерла руки о передник и тоже поднялась, уперев руки в бока. В висках стучало.
— Квартиру?! — выкрикнула она с такой горькой усмешкой, что Лариса Александровна на мгновение опешила. — Так я плачу за неё ипотеку! Я, своими руками, денно и нощно! А вы в ней, между прочим, живёте! И эта — моя квартира! Моя, доставшаяся моим потом и кровью!
Она топнула ногой по вытертому до основы линолеуму, который сама же и стелила прошлой весной.
— А твой сынок сюда со своим драгоценным ноутбуком переехал и думает, что он царь и бог! Ест, спит, крошки за собой не уберет, а ты мне будешь рассказывать про золото?
— Врёшь! — взвизгнула свекровь так, что в серванте задребезжали рюмки. Её лицо пошло красными пятнами. — Боренька мне всё рассказывает! Это он прописал тебя в Москве! Мы тебя, нищую, из грязи вытащили! Без нас ты была никем, лимита вокзальная!
Наташа побледнела. Это было больнее всего. Не за себя — за бабушку, которая оставила ей студию в спальном районе, которую она продала, чтобы сделать первый взнос по ипотеке, за родителей, которые всю жизнь пахали, чтобы выучить её.
— Из грязи? — тихо, почти шепотом переспросила Наташа, и от этого шепота Ларисе Александровне стало не по себе. — А где вы были, когда я эту грязь месила? Когда я на двух работах после института горбатилась, чтобы первый взнос внести? Твой Боренька в это время на диване лежал и в телевизор плевал! У него же работа нервная, видите ли, ему отдыхать надо!
— Не смей оскорблять моего сына! Он инженер! Интеллектуал! — взвизгнула Лариса Александровна, наступая. — Да если бы не он, ты бы до сих пор в своем Мухосранске коров пасла!
— Хватит! — рявкнула Наташа, и в этот момент входная дверь хлопнула.
В коридор, пошатываясь, зашёл Борис. Вид у него был помятый, галстук съехал набок. Он замер в проеме кухни, переводя мутный взгляд с матери на жену. В руках у него был даже не букет, а три пожухлые гвоздики — видимо, купил у метро, вспомнив, что они в очередной раз в ссоре.
— О! Боренька! — Лариса Александровна кинулась к нему, как к спасителю. — Защити мать! Эта ненормальная выгоняет нас! Из твоей же квартиры!
— Мам, подожди... — промямлил Борис, пытаясь сфокусироваться.
— Нет, пусть послушает! — Наташа выхватила из кармана передника смятый листок. Это был график платежей по ипотеке, который она распечатала утром. — Смотри, Боря! Смотри, герой-любовник, на которого молятся девки! Вот сумма ежемесячного платежа. Ты внес сюда хоть копейку за последние полгода?
Борис замялся, переминаясь с ноги на ногу. Гвоздики предательски дрожали в его руке.
— Ну... Наташ, у меня же временные трудности... Проект не закрыли...
— Какие трудности, Боренька?! — всплеснула руками Лариса Александровна, загораживая сына собой. — Не смей перед ней унижаться! Она тебя обобрала, окрутила, а теперь еще и условия ставит!
— Молчи, мама! — неожиданно для всех, включая самого себя, выкрикнул Борис.
На кухне повисла звенящая тишина. Лариса Александровна застыла с открытым ртом.
— Ты... ты на мать голос повысил? — прошептала она, и из глаз её брызнули настоящие, горькие слезы. — Из-за нее? Из-за этой...
Она не договорила. Борис вдруг посмотрел на жену. Посмотрел не так, как обычно — с ленивым превосходством, а с какой-то затравленной тоской. Он вдруг увидел ее усталые глаза, темные круги от недосыпа, мозолистые руки, держащие этот дурацкий график.
— Мама, — сказал он глухо, положив гвоздики на стол. — Это действительно Наташина квартира. И ипотеку платит она. Я... я просто живу здесь.
— Что ты несешь! — ахнула свекровь, хватаясь за сердце уже по-настоящему. — Ты же мужчина! Ты глава семьи!
— Какой я глава, мам? — Борис криво усмехнулся, стягивая галстук. — Я даже ремень себе новый купить не могу, все Наташа. Я думал, ты знаешь...
Лариса Александровна побледнела. Её мир, тщательно выстроенный мир, где обожаемый Боренька был пупом земли, а невестка — пронырливой захватчицей, рушился на глазах.
— Ты... ты зачем мне врал? — прошептала она, глядя на сына. — Зачем говорил, что квартиру купил? Что машину ей подарил?
— Я хотел... чтобы ты мной гордилась, — Борис опустил голову. — Хотел, как ты говорила... чтобы все видели, какой я успешный.
Наташа молча смотрела на эту сцену. В груди у нее что-то оборвалось. Она ждала, что сейчас в ней вспыхнет злорадство, но пришла только чудовищная, высасывающая душу усталость.
— Значит, так, — голос Наташи прозвучал сухо и жестко. — Лариса Александровна, я вас не выгоняю. Пока. Вы мать моего мужа. Но если я еще раз услышу про «нищих» и «грязь» — вещи соберу за минуту и выставлю за дверь. Без разговоров.
Свекровь открыла было рот, чтобы возразить, но наткнулась на взгляд невестки и осеклась. В этом взгляде не было истерики — было холодное, стальное право хозяйки дома.
— А ты, — Наташа повернулась к мужу, — завтра идешь и устраиваешься на вторую работу. Или на первую нормальную. Но больше я тебя содержать не намерена. Квартира моя, еда моя, а ты, получается, приживалка?
Борис молчал. Лариса Александровна, не проронив больше ни слова, с достоинством побитой королевы развернулась и выплыла в коридор, бросив напоследок:
— Ты еще вспомнишь, Наталья. Вспомнишь мое слово...
Хлопнула дверь в комнату свекрови. Наташа медленно опустилась на табуретку, взяла со стола гвоздики, повертела их в руках и отложила в сторону. Борис стоял у окна, боясь пошевелиться. Впервые за долгие годы он почувствовал себя в этой квартире не хозяином, а гостем, которому только что указали на дверь, но из вежливости оставили ночевать.