– Достали! Как же все меня достали!
Юра сидел за столом, ужинал и внезапно шваркнул ложку на стол. Таня дрогнула от неожиданности, чуть не выронила чашку с чаем, которую как раз несла к столу. Она замерла на секунду, посмотрела на мужа и ничего не поняла: ни по его лицу, ни по этому резкому движению нельзя было угадать, что вдруг случилось, чем он так недоволен.
– Да что с тобой? – тихо спросила Таня, стараясь говорить спокойно, чтобы не сделать хуже. Обычно муж так себя не вел. Обычно он был довольно спокойным и практически не срывался. Нужно было его вывести до предела, чтобы он позволил себе нечто такое. Но зато если он сорвётся, то всё, пиши, пропало… – Кто тебя достал?
Юра не ответил сразу. Он наклонился вперёд, упёрся локтями в стол, сжал кулаки так, что побелели костяшки, и вдруг выдохнул, будто из него разом выпустили весь воздух, и вместе с этим выдохом из него уходила какая‑то последняя капля терпения.
– Соседи, – процедил он, глядя куда‑то мимо жены, в угол комнаты, будто там была причина всех его бед. – У нас самые худшие соседи на свете! Совсем обнаглели! Вечеринка, музыка, никакого покоя. Как будто специально.
Таня чуть нахмурилась, прислушалась. Из‑за стены действительно доносился приглушённый гул голосов, и где‑то там, сквозь этот гул, пробивался бас, но не настолько громко, чтобы это хоть как-то мешало. К тому же Таня точно знала: у парня из соседней квартиры сегодня день рождения, она ещё днём мельком увидела его в подъезде – он тащил пакеты с лимонадом и чипсами, улыбался, махал ей рукой, и она тогда улыбнулась в ответ, подумав, что день у кого‑то хороший. И время было всего шесть вечера: по закону ничего не нарушали, да и вообще, по‑человечески, день рождения – это не повод для скандала.
– Юра, ну там же студенты, – тихо сказала девушка, подбирая слова. – У одного из них сегодня день рождения. Они не так уж сильно шумят. Если не прислушиваться, то и не заметишь. И время всего шесть вечера, по закону ничего не нарушают.
– Ты их защищаешь? – спросил он, голос стал жёстче, ниже. аж мурашки по спине побежали. – А мне после работы хочется тишины. Я пришёл домой, чтобы отдохнуть, а тут этот грохот!
Таня хотела сказать ещё что‑то, но вовремя прикусила язык. Она знала этот его настрой: когда Юра возвращался с работы на взводе, лучше было не спорить, не лезть с логикой и законами, а просто дать ему время остыть. Такое бывает редко, но, как говорится, метко.
И правда, день у Юры не задался с самого утра. Он работал менеджером в небольшой строительной фирме – не самая громкая должность, но ответственная: Юра отвечал за согласование документов с заказчиками и подрядчиками, за то, чтобы бумаги вовремя доходили до нужных людей, чтобы ни одна подпись не потерялась в суете. Ещё до обеда начальник вызвал его к себе в кабинет, закрыл дверь, сел напротив и заговорил так, что у Юры внутри всё сжалось. Оказалось, что из‑за него упустили выгодный контракт – он вовремя не отправил нужные документы, задержал их на сутки, а для клиента эти сутки оказались критичными. Начальник кричал, и кричал по делу, Юра это понимал, но от этого становилось только хуже: когда ты сам знаешь, что виноват, чужие упрёки бьют больнее. В итоге начальник пообещал лишить премии, а если такое повторится хотя бы ещё раз – разговор уже будет об увольнении. Юра вышел из кабинета, чувствуя себя так, будто его окунули в ледяную воду и оставили стоять на ветру.
До конца рабочего дня он пытался собраться, исправить хоть что‑то, но всё валилось из рук. Коллеги косились, кто‑то пытался подбодрить, но Юра отмахивался, не хотел ни жалости, ни советов. Потом, когда он уже ехал домой, его подрезали на перекрёстке – какой‑то парень на старой иномарке резко выкрутил руль, влез перед ним, едва не задев бампер. Юра ударил по тормозам, машина дёрнулась, и в этот момент вся та злость, что копилась в нём весь день, вспыхнула ярким, обжигающим пламенем. Он посигналил, крикнул что‑то в открытое окно, но машина уехала, оставив его одного с этой яростью, которая теперь требовала выхода. По дороге он ещё несколько раз ловил себя на том, что сжимает руль до побеления пальцев, и пытался разжать их, но они будто не слушались.
Дома он вошёл, даже не поздоровался, сразу на кухню, сел за стол, будто хотел спрятаться за тарелкой от всего мира. Таня молча поставила перед ним ужин – тушёную картошку с курицей, его любимое блюдо. Она не стала спрашивать, как день прошёл, понимая, что сейчас это только разозлит. Она видела, как у него дёргается уголок рта, как он сжимает и разжимает пальцы, будто пытается удержать внутри эту злость, но она всё равно прорывается наружу.
– Совсем никакого уважения, – снова пробормотал Юра, глядя в тарелку, будто еда тоже была виновата в его бедах. – Ни к людям, ни к порядку.
Таня вздохнула, но ничего не сказала. Она села напротив, подпёрла голову рукой и просто смотрела на него, думая, как бы сделать так, чтобы эта злость не вылилась на неё. Она знала Юру давно, ещё со студенческих лет, когда они только познакомились на вечеринке у общих друзей. Тогда он был другим – спокойным, смешливым, умел шутить над собой и не обижался, если кто‑то подшучивал над ним. Они тогда танцевали под какую‑то старую песню, смеялись, и казалось, что впереди только хорошее. А теперь… теперь он будто стал тоньше, будто любое прикосновение могло его ранить, и тогда он сам начинал бить в ответ.
– Может, чаю? – осторожно предложила она, стараясь, чтобы голос звучал мягко, без нажима. – Или просто посидим, ты расскажешь, что там на работе было… если хочешь.
– Не хочу, – отрезал Юра, отодвигая тарелку. Картошка осталась почти нетронутой, и от этого Тане стало ещё горче: она так старалась, а теперь это блюдо будто стало символом того, что ничего не получается. – Не надо мне ни чая, ни разговоров. Просто пусть будет тихо. Хоть пять минут тишины.
Из‑за стены снова донёсся всплеск смеха, и музыка на секунду стала чуть громче, будто кто‑то прибавил звук. Юра резко встал, стул с грохотом отъехал назад, ударился о шкафчик, и от удара с верхней полки чуть не свалилась банка с вареньем. Таня вздрогнула, но осталась сидеть, только сжала пальцы в кулаки под столом, чувствуя, как по спине пробегает холодок, такой острый, что хотелось закутаться в плед, даже если в комнате тепло.
– Всё, – сказал Юра, голос звучал глухо, будто он уже не говорил, а выталкивал слова из себя, выдавливал их через силу. – С меня хватит.
Он пошёл в прихожую, накинул куртку, даже не застёгивая, и вышел в коридор. Таня вскочила, бросилась за ним, схватила за рукав, но он резко дёрнул рукой, и она отпустила, будто обожглась. Ткань куртки была грубой, холодной, и это ощущение холода осталось на пальцах.
– Юра, стой, – прошептала она, голос дрожал. – Не надо. Там же студенты, они просто день рождения празднуют. Не надо с ними связываться.
– Это им не нужно было со мной связываться! – огрызнулся он, уже стоя у двери соседей. – Кто обо мне думает?
Он нажал на звонок, потом постучал, громко, нетерпеливо, будто хотел, чтобы дверь сломалась от этих ударов. Через несколько секунд дверь приоткрылась, на пороге стоял парень лет двадцати, в футболке с каким‑то принтом, в руке держал пластиковый стаканчик. Он улыбнулся, будто собирался сказать что‑то весёлое, но улыбка застыла, когда он увидел Юру.
– Слушайте, можно потише? – начал Юра, но голос его уже сорвался на крик. – Вы тут устроили дискотеку, а у людей работа, люди отдыхать хотят!
Парень чуть отступил назад, будто хотел спрятаться за дверью, и в этот момент Юра, не думая, не останавливаясь, ударил его. Удар был резким, сильным, парень пошатнулся, схватился за нос, из‑под пальцев тут же потекла кровь, яркая, почти неестественно красная на фоне его бледного лица.
– Если музыку не выключите, добавлю. Всем добавлю, – бросил Юра и развернулся, пошёл обратно в квартиру.
Таня стояла в коридоре, не могла пошевелиться, не могла даже вдохнуть. Она видела всё это, будто в замедленной съёмке, и не могла поверить, что это происходит с ними, с её Юрой, который когда‑то боялся пауков и всегда первым предлагал помириться после ссоры. В голове у неё стучало одно и то же: “Только не это, только не сейчас, только не так”.
Когда он вошёл в квартиру, она наконец выдохнула, но этот выдох был похож на всхлип.
– Ты что наделал? – прошептала она, подходя к нему, но тут же остановилась, будто боялась, что он снова дёрнется, оттолкнёт её. – Ты же понимаешь, кто там живёт?
Юра только махнул рукой, будто отмахивался от назойливой мухи.
– Да кто там живёт, студенты. Пустяки. Сейчас успокоятся, выключат музыку. Будет им уроком, как нужно себя вести с соседями. Совсем обнаглели.
Но Таня знала, что это не пустяки. Она знала, что в той квартире живёт сын прокурора, возжелавший самостоятельности. Знала, потому что однажды случайно услышала, как соседка по площадке рассказывала об этом другой соседке. Тогда Таня не придала этому значения, подумала, что это просто любопытная деталь, ничего важного. А теперь сильно тогда ошибалась.
Не прошло и пятнадцати минут, как в дверь позвонили. Таня подошла, посмотрела в глазок и почувствовала, как земля уходит из‑под ног. На лестничной площадке стояли двое мужчин в форме, рядом с ними – тот самый парень, у которого Юра сломал нос, его лицо было бледным, нос прикрыт салфеткой, из‑под которой всё равно проступала кровь. Ну всё. Юра, точно я не отвертится... Хватило же мозгов человеку, а?
Таня открыла дверь, не спрашивая кто там. А какой смысл она и так прекрасно понимала, кто именно заявился к им в гости.
– Гражданин Семёнов Юрий Петрович здесь проживает? – спросил один из полицейских, глядя на неё, но как будто уже зная ответ.
– Да, здесь, – тихо сказала Таня, отступая в сторону, пропуская их в квартиру. В коридоре сразу стало тесно и шумно. Полицейские не церемонились и сразу прошли дальше.
Юра вышел из комнаты, увидел их, и на его лице сначала мелькнуло недоумение, будто он не понимал, что эти люди делают в его доме, а потом – злость, такая же острая, как и раньше, будто ничего не изменилось, будто он всё ещё прав, а весь мир против него.
– В чём дело? – резко спросил он. – Что вы тут устроили?
– Вы подозреваетесь в нанесении телесных повреждений, – спокойно сказал полицейский, доставая какие‑то бумаги. – Пройдёмте с нами для выяснения обстоятельств.
– Да вы что, – начал Юра, голос поднялся, стал громче, будто он хотел перекричать саму ситуацию. – Он сам напросился, они там орали, музыку врубили, я просто попросил потише, а он…
Его не дослушали. Ему объяснили права, попросили одеться, и через несколько минут его уже везли в отделение. Он оглядывался, кричал, что это несправедливо, что они сами виноваты, но его слова звучали всё тише, пока дверь машины не хлопнула, отрезав его от квартиры, от Тани, от всего, что было привычным и понятным.
Таня осталась стоять в прихожей, держась за косяк, будто только он и не давал ей упасть. Она смотрела на открытую дверь, на пустую лестничную клетку, и чувствовала, как внутри разрастается пустота, холодная и тяжёлая, как мокрый песок. Потом она закрыла дверь, медленно, будто боялась, что от резкого хлопка что‑то рассыплется, и прошла на кухню. Таня села на тот же стул, где ещё недавно сидел Юра, и только теперь позволила себе заплакать. дальше. Вот бы Юра хоть немножко пришел в себя и не нарывался больше. Кто знает, на что он способен в таком состоянии. А если он кинет сан сотрудников полиции, это же будет просто конец…
**************************
В отделении с Юры взяли показания, оформили протокол и отпустили, предупредив, что дело на тормозах никто спускать не будет. Мужчина понесёт ответственность за своё деяние. В итоге он вернулся домой только на следующее утро: его долго опрашивали, потом оформляли бумаги, потом он ещё какое‑то время сидел в коридоре, ожидая, пока всё подпишут.
– Ну вот, – сказал Юра, скидывая куртку прямо на пол, не дойдя до вешалки. – Отпустили. Ничего страшного. Просто бумажки, формальности.
Таня медленно подняла на него глаза. В них не было ни слёз, ни злости – только усталость, такая глубокая, что она казалась почти безразличием.
– Ничего страшного? – переспросила она тихо, но в этом тихом голосе было больше тяжести, чем в крике. – Юра, ты сломал нос сыну прокурора. Это не “просто бумажки”. Это уголовное дело. Это суд. Это судимость. А у тебя работа, где репутация – это почти всё. Ты же знаешь, что у вас на работе регулярно требуют справки об отсутствии судимости. Тебя просто уволят!
– Да ладно тебе, – буркнул Юра, проходя к холодильнику, будто самым важным сейчас было найти что‑нибудь поесть. Дверца холодильника хлопнула громче обычного, и этот звук резанул по нервам. – Разберёмся. Они там тоже не ангелы. Сами виноваты, что орали.
– Они виноваты в том, что громко слушали музыку в шесть часов вечера? Юра, очнись, они не сделали ничего незаконного, – ровно сказала Таня, стараясь не повышать голос. Она видела, что муж еще не до конца отошел и может снова сорваться. – А вот ты виноват в том, что ударил! И теперь единственный шанс всё исправить – пойти и извиниться. Может, предложить какую‑то компенсацию. Чтобы они забрали заявление.
Юра резко захлопнул дверцу холодильника, повернулся к ней, и в его глазах снова вспыхнула та самая злость, которая уже столько раз всё портила.
– Извиняться? – переспросил он, голос стал резким, колючим. – Перед ними? Я не буду унижаться! Я не буду ни перед кем извиняться. Они сами виноваты!
Таня смотрела на него и понимала, что спорить бесполезно. Эта его гордость, эта упрямая уверенность в собственной правоте сейчас была крепче любой стены. Вот что за человек такой, а? Почему он не может хотя бы просто взять и включить голову? Бедный парень ни в чем не виноват! А он… Он натворил делов и не хочет в этом признаваться…
– Это не унижение, – сказала она, стараясь не сорваться на крик. – Это попытка спасти то, что ещё можно спасти. Твою работу, нашу жизнь. Если ты не сделаешь этого, всё пойдёт под откос.
– Наша жизнь? – горько усмехнулся Юра. – А кто её вообще спасает? Ты только и делаешь, что читаешь мне нотации.
Она не ответила. Просто встала, собрала со стола чашки, отнесла их в раковину, долго стояла, глядя, как из крана течёт вода, будто надеялась, что этот ровный шум смоет всё, что только что прозвучало между ними. Вода текла тонкой струйкой, пенилась на остатках моющего средства, пузырилась и лопалась, и Таня смотрела на эти пузыри, как на маленькие, бессмысленные жизни – появились и тут же исчезли.
Она глубоко вдохнула, будто набиралась смелости перед прыжком в ледяную воду, и снова повернулась к Юре. Он по‑прежнему стоял у окна, смотрел на двор, будто нашёл там что-то очень интересное.
– Юра, – голос у Тани дрогнул, но она заставила себя говорить дальше, не прятаться за тишиной. – Пожалуйста, подумай ещё раз. Завтра нужно сходить к ним. Спокойно поговорить! Объяснить, что ты был на взводе, что не хотел... Предложить компенсацию. Пусть они заберут заявление! Это единственный шанс всё исправить.
Юра медленно повернулся. Он смотрел на Таню так, словно она не уговаривала его, а добивала, наносила последний, самый обидный удар.
– Ты опять? – голос у него стал низким, густым, будто каждое слово давалось с усилием. – Я тебе уже всё сказал. Я не буду извиняться. Не буду унижаться перед этими…
– Да хватит уже, а? Да какое же это унижение? Это здравый смысл!
Таня хотела добавить что-то еще, но слова застряли где‑то в горле. Девушка вдруг увидела, как взгляд мужа метнулся к полке, где стояла ваза – та самая, высокая, из полупрозрачного зелёного стекла, которую они купили на ярмарке в первый год совместной жизни. Юра тогда сам её выбрал, смеялся, говорил, что стекло похоже на морскую воду в солнечный день. Теперь он смотрел на неё так, будто это была не ваза, а символ всего, что его раздражало.
И в следующий миг он схватил её. Резко, без раздумий, пальцы сомкнулись на горлышке, и ещё через секунду ваза полетела вперёд – прямо в сторону Тани.
Таня успела только инстинктивно вскинуть руки, прикрыть лицо, отшатнуться. Ваза ударилась о стену рядом с её головой, разлетелась на множество осколков, звон был резким, стеклянным, почти музыкальным, и от этой нелепой “музыки” у Тани на секунду остановилось сердце.
Юра тяжело дышал, грудь вздымалась, кулаки были сжаты, и в его глазах мелькало что‑то похожее на испуг – будто он сам не ожидал, что дойдёт до этого. Но уже в следующую секунду испуг сменился упрямой злостью, как будто он оправдывал себя: раз сделал, значит, так и надо.
– Вот видишь, – хрипло сказал он, будто пытаясь найти хоть какое‑то оправдание. – Ты меня доводишь. Ты сама всё портишь.
Таня медленно опустила руки. Пальцы слегка дрожали, но она сжала их в кулаки, чтобы дрожь не выдала её страха. Она смотрела на него и вдруг поняла одну простую вещь: это не вспышка, не случайность. Это уже система. И если она сейчас промолчит, сделает вид, что ничего не случилось, в следующий раз он швырнёт не вазу.
– Так жить нельзя, – сказала она, и голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. – Я не хочу жить с человеком, который в ответ на обычные слова может швырнуть в меня что угодно! Ты сейчас показал мне, что ты опасен. И я не буду ждать, когда ты покалечишь меня по‑настоящему.
Юра будто не услышал. Он махнул рукой, отвернулся, снова пошёл к окну, будто там он мог найти подтверждение своей правоте.
– Да брось ты, – буркнул он. – Просто нервы. Сейчас всё уляжется.
– Не уляжется, – покачала головой Таня. – Потому что ты не хочешь ничего менять. Ты не видишь в этом проблемы.
– То есть ты бросаешь меня? – а вот теперь мужчина резко обернулся и впился взглядом в жену. – В самый сложный момент? Когда на меня уголовное дело завели, когда меня с работы могут выгнать?
– Думай, что хочешь. Как можно сказала Таня, хотя каждое слово давалось тяжело. Я тебя просила, я тебя умоляла. Не лезть к этим парням, но ты всё равно пошёл. Теперь ищешь виноватых! И даже я у тебя тоже виновата. Я так больше не могу.
Через полчаса она вышла в коридор. Юра сидел на кухне, смотрел в одну точку, и вид у него был такой, будто весь мир его предал.
– Я ухожу, – сказала Таня. – Поживу у родителей. А потом подам на развод.
– Куда? – он резко поднял голову, и в голосе прозвучала не просьба, а требование. – Ты не можешь. Мы разберёмся. Я всё исправлю.
– Нет, – покачала она головой. – Ты даже не хочешь извиниться перед теми, кого ударил. Как ты собираешься “исправлять” нашу жизнь?
Он вскочил, стул с грохотом опрокинулся, но Юра даже не заметил.
– Ты бросаешь меня! – крикнул он. – В самый тяжёлый момент!
Таня не стала спорить. Она просто закрыла за собой дверь…
*********************
У родителей её встретили без лишних вопросов. Мама молча обняла, папа тихо поставил чайник, и в этой привычной, спокойной суете Таня впервые за долгое время почувствовала, что может выдохнуть. На следующее утро она подала заявление на развод.
А Юра не оставлял попыток вернуть всё назад. Он звонил, писал сообщения, в которых то клялся, что изменится, то снова обвинял: “Ты меня бросаешь, когда мне хуже всего”, “Ты не имеешь права уходить”, “Я всё делаю ради нас”. Таня читала эти сообщения и чувствовала не вину, а пустоту – ту самую, которая появляется, когда долго ждёшь того, чего человек просто не способен дать.
Однажды вечером, когда Таня была дома у родителей, Юра пришёл сам. Он стоял на пороге, смотрел исподлобья, будто ждал, что его сейчас начнут жалеть, уговаривать вернуться.
– Таня, ну хватит, – сказал он устало, но в этом “хватит” всё равно слышался приказ. – Давай поговорим. Я понимаю, погорячился. Ваза… это нервы. Давай попробуем заново.
Мама хотела что‑то сказать, но Таня покачала головой. Она сама должна была это закончить.
– Мы не будем пробовать заново, – сказала она спокойно. – Потому что “погорячился” – это когда ты повысил голос, а не когда швыряешь в жену вазу! Сегодня ваза, а завтра что? Я не хочу такой жизни.
Юра открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент в прихожую вышел Игорь. Он просто встал рядом с Таней, большой, спокойный, и этого хватило, чтобы Юра слегка отступил.
– Хватит, – ровно сказал Игорь, глядя прямо на Юру. – Ты сейчас уйдёшь и не будешь больше сюда приходить, пока Таня сама не скажет, что хочет тебя видеть. Ты её напугал. И если ты хоть немного о ней думаешь, ты дашь ей время.
Юра перевёл взгляд с Игоря на Таню, будто искал в её лице хоть намёк на то, что она передумает. Но Таня молчала. И в этой тишине было больше окончательности, чем в любых словах.
Он кивнул, будто сдался, и пошёл к двери. Уже на пороге обернулся:
– Ты правда этого хочешь?
– Правда, – сказала Таня. И впервые за последние дни в груди стало чуть легче, будто оттуда вынули что‑то тяжёлое и колючее.
Дверь за ним закрылась. И на этот раз Таня не побежала следом, не стала уговаривать, не стала ничего объяснять. Она просто стояла и слушала, как затихают его шаги на лестнице, и знала: это не пауза.
Это конец...