Последние дни августа тянулись медленно, будто прощаясь с нами. Солнце ещё грело, но уже не жгло, воздух стал прозрачным и звонким, и в нём чувствовалась лёгкая, едва уловимая грусть. Лето уходило.
Лето было жаркое, и на удивление картошка поспела не к сентябрю, а к концу августа. И было решено копать её, пока не пошли дожди. Копали всей семьёй — папа, мама, я, Светка, даже дед Михаил пришёл, хотя ему уже тяжело было нагибаться. Поле лежало за околицей, бугристое, с пожухлой ботвой. Папа шёл с лопатой, выворачивая кусты, мы с мамой и Светкой собирали клубни в вёдра.
— Ну что, работнички, — сказал папа. — Последний рывок.
— Последний, — вздохнула мама.
Я копала и вспоминала прошлый год. Тогда мы тоже собирали картошку, тоже уставали, и было так же грустно. Но по-другому. Тогда мы ещё не знали, что такое путч, пустые полки, папина болезнь. Мы были детьми. А теперь...
— Оль, ты чего задумалась? — спросила Светка.
— Так, — ответила я. — Вспоминаю.
— Хорошее?
— Разное.
Светка вздохнула, вытерла лоб рукавом.
— А Коля сегодня уезжает? — спросила она.
— Завтра, — сказала я.
Мне было грустно об этом говорить. Я как будто хотела оттянуть последний день вместе с ним, но понимала, что остаться он не может. У него своя жизнь, там, в городе.
Вечером мы пошли к Марадоне. Он сидел на крыльце, настраивал аккордеон.
— Я пришел попрощаться, — грустно сказал Коля.
— Рано прощаться, — сказал Марадона. — Сначала послушайте.
Он заиграл. Незнакомую, грустную мелодию. Мы сели рядом, слушали.
— Это «Прощание с летом», — сказал он. — Сочинил сам.
— Красиво, — сказал Коля.
— Для тебя старался.
Машка лежала у ног Марадоны, мурлыкала. Мишка спал на крыльце, свернувшись клубком.
— А знаешь, — сказал Марадона. — Ты, Коля, хороший парень. Приезжай ещё.
— Приеду, — пообещал Коля. — Обязательно.
— Тогда я выучу новые мелодии.
— А я привезу новые кассеты.
Марадона улыбнулся, заиграл веселее.
Солнце садилось, небо розовело. Мы молчали. Музыка стихла.
— Пора вам, ребята, — сказал Марадона. — Темнеет уже.
Мы попрощались. Коля подарил Марадоне кассету.
— Тут «Кино», — сказал он. — И «Машина времени».
— Спасибо, — Марадона взял кассету, повертел в руках. — Выучу.
— До свидания, — сказал Коля.
— До свидания, — ответил Марадона. — Счастливого пути.
Утром мы пошли на остановку. Коля стоял с рюкзаком, в руках — чемодан.
— Ну, — сказал он. — Пока.
— Пока, — ответила я. И это слово казалось каким-то пустым, неправильным.
Мы стояли, смотрели друг на друга.
— Оль, — сказал он тихо.
— Что? — Я подняла глаза и увидела своё отражение в его глазах.
— Я тебя люблю.
Он обнял меня, поцеловал, не стесняясь остальных.
— Ты пиши мне, — сказал он, держа мою ладонь в своих крепких пальцах.
— Буду — пообещала я, и мне хотелось плакать.
Автобус подъехал. Коля сел, помахал рукой из окна. Я смотрела ему вслед и сердцем чувствовала – это последний раз, когда я его вижу. Пусть он обещал приехать, но я знала…
По дороге молчали. Я шла и думала о Коле. О том, как мы познакомились, как дружили, как влюбились. О том, что он — моя первая любовь. И что это навсегда. Даже если не увидимся больше…
***
Первое сентября встретило нас солнечным, но уже по-осеннему холодным утром. Я надела форму, белый фартук, банты — такие же, как в прошлом году. Но чувствовала себя по-другому. Старше. Грустнее. Мудрее, наверное.
— Оля, ты готова? — позвала мама.
— Да, — ответила я.
Мы со Светкой вышли из дома. По дороге молчали. В школе уже толпились ученики — первоклашки с огромными букетами, выпускники серьёзные, важные.
Мы построились на линейку. Директор говорил о новом учебном году, о знаниях, о том, что мы — будущее страны. А кто-то сзади прошептал:
— Союза больше нет.
Я обернулась. Шептали двое старшеклассников, хмурые, серьёзные.
— Что? — спросила я.
— СССР распустили, — ответил один. — Не слышала?
Я знала. В нашей Суерке новости доходили медленно, да и мы, дети, не всегда их понимали. Но я знала. Страны, в которой я родилась, больше нет. А что есть? Не знаю.
Я сжала в кармане фотографию. Ту самую, которую сделал Коля в начале лета. Мы на ней — все вместе, смеёмся, обнялись. Хорошее было лето. Страшное, трудное, но хорошее.
— А теперь — первый звонок! — объявил директор.
Зазвенел колокольчик. Первоклашки побежали в класс, за ними — остальные.
Мы разошлись. Светка убежала к своим, я — к своим. Класс был почти полным, только несколько парт пустовали. Кто-то уехал, кто-то перешёл в другую школу.
— Садитесь, — сказала учительница.
Мы сели и я подумала: всё начинается сначала. Новый учебный год. Новая жизнь. Новая страна. Какой она будет — не знаю. Но надеюсь, что лучше. Что мы станем добрее. Сильнее. Что научимся ценить то, что имеем.
***
Через месяц мы узнали про Нюрку. Мама пришла с работы, бледная.
— Слышала? — спросила она.
— Что? — спросил папа.
— У Нюркиной дочки ребёнок родился. Больной.
— Как больной? — спросила я.
— С умственными и физическими отклонениями, — ответила мама. — На всю жизнь.
Я замолчала. Вспомнила слова Марадоны: «Расплата приходит, когда её меньше всего ждёшь». И ещё — про зло, которое возвращается. Через самое дорогое.
Новость была страшная. Я даже представить не могла ту боль, которую испытывают родители, когда узнают, что у них больной ребенок. Навсегда больной. И не было, наверное, страшнее этой расплаты для Нюрки…
Из комнаты родителей звучала музыка, показывали мультфильм «Пластилиновая ворона». Я встала, подошла к телевизору, там показывали мультфильм, тот же, что мы смотрели в начале лета.
Я села на диван. Звучала знакомая песня, которую я сейчас уже понимала по-другому.
— Идею этой сказки, а может, и не сказки, поймёт не только взрослый, но даже карапуз. Не стойте и не прыгайте, не пойте, не пляшите там, где идёт строительство или подвешен груз.
***
Послесловие. Пластилиновое время
Знаете, я часто вспоминаю то лето. 1991-й. Лето, которое сделало нас взрослыми. Оно было как тот мультфильм — «Пластилиновая ворона», где всё меняется и трансформируется на глазах. Только что было солнечно и беззаботно — и вот уже горит сено, папа пропадает у Нюрки, мама плачет по ночам, а по телевизору танцуют балерины, возвещая конец эпохи.
Мы ещё не знали, что нас ждёт впереди. Мы просто жили. Дышали. Боялись. Любили. Строили робота из мусора, собирали кувшинки, слушали аккордеон Марадоны, прощались с Наташкой, которая уезжала насовсем, и держали друг друга за руки, потому что это было единственное, что мы могли сделать.
А потом случилось то, чего мы не ждали. Привычный мир развалился. Не сразу, не в один день, но он осыпался, как старая штукатурка. Люди учились выживать в новых реалиях — кто-то открывал кооперативы, кто-то торговал на рынках, кто-то просто пил от безысходности. А мы, дети, рождённые в семидесятых и восьмидесятых, те, кто ещё застал пионерские галстуки и школьные линейки под гимн Советского Союза, те, кто верил в светлое будущее, — мы тоже учились жить и думать по-новому. Перестраивались, как и вся страна. Перестраивались долго, мучительно, иногда с болью, иногда с надеждой.
Мы пережили девяностые. Лихие, как их теперь называют. Инфляцию, когда деньги таяли на глазах быстрее, чем лёд на солнце. Пустые полки и талоны на мыло, на сахар, на масло. Передел власти, танки на улицах, непонятные слова — «ваучер», «дефолт», «импичмент». Рождение новой страны — той, в которой мы живём сейчас. И до сих пор не знаем, куда она идёт. Но знаем одно: мы не сломались. Мы выстояли. Потому что нас научили — земля кормит, вода поит, лес укрывает, а семья и друзья — это главное, что у тебя есть.
В тот год, 1991-й, распалась не только наша страна. Распалась и наша семья. Не сразу, не в один день, но трещины пошли. Папина болезнь — она же алкоголизм, как бы ни называли — разрушала семью медленно, но верно. Он не был злым, нет. Он был слабым. И это, наверное, страшнее. Потому что злого можно бояться, от злого можно убежать. А от слабого — некуда. Ты смотришь на него, помнишь, каким он был раньше — сильным, весёлым, умелым, — и не понимаешь, куда всё делось. Где тот папа, который строил баню, рубил дрова, учил меня рыбачить и водил на лодке к кувшинкам? Он остался где-то в прошлом, в том довоенном и доперестроечном прошлом, которое мы никогда не вернём.
Через несколько лет мы уехали из Суерки. Насовсем. Мама увезла нас на свою малую родину — в другой край, где не было нашего дома, нашей реки, нашего сеновала. Папа остался. Не мог, не хотел, не справился — не знаю. Он приезжал к нам пару раз, но это были уже не те встречи. Чужие, торопливые, с неловкими объятиями и вопросами «как ты?», на которые никто не хотел отвечать правду.
Все мои одноклассники тоже разъехались кто куда. Кто в Тюмень, кто в Екатеринбург, кто в Москву, кто просто в соседнюю деревню, где была работа. Суерка пустела, как и тысячи других сёл по всей стране. Молодые уезжали, старые оставались. Так было везде тогда в девяностые.
С Колей мы переписывались какое-то время. Письма шли долго, ответы приходили редко. Он уже не приезжал в Суерку — не к кому было. Его двоюродная сестра Оксана тоже уехала. Мы обещали встретиться, обещали не забывать, обещали, что всё будет по-прежнему. Но ничего не стало по-прежнему. Он остался в городе, я — в своей новой деревне, у чужой реки. Мы выросли, стали другими, и та первая любовь, такая острая, такая настоящая, осталась там — на качелях в сосновом лесу, в лодке посреди кувшинок, в ночных разговорах на сеновале. Я иногда думаю: а помнит ли он? Скучает ли? Наверное, да. Но у каждого своя жизнь, свои заботы, свои сожаления.
Я благодарна ему. За то лето. За первый поцелуй. За то, что он был рядом, когда мир рушился. И за то, что не обещал лишнего. Просто был.
А знаете, что случилось в Суерке потом? Через годы, через десятилетия? Церковь восстановили. Которую начинали ремонтировать в августе 1991-го. В её стенах нашли чудотворную икону Божьей Матери, и сейчас Суерка — место паломничества православных со всей России. Люди едут туда за исцелением, за надеждой, за тишиной. И находят.
А ещё Суерка стала самым красивым селом Тюменской области. Я не удивлена. Оно всегда было красивым — не домами, не улицами, а людьми. И сейчас там живут новые люди, новые дети, которые бегают по тем же тропинкам, купаются в той же реке, собирают кувшинки. Может быть, они тоже влюбляются на качелях в сосновом лесу. Может, у них тоже есть свои Марадоны и Адольфы — чудаки и романтики, которых не понимают взрослые, но обожают дети. Может, они тоже строят роботов из мусора и верят в чудо. Я хочу в это верить.
Потому что Суерка — это не просто место. Это люди. Те, кто жил там раньше, и те, кто живёт сейчас. И память о тех, кто уже ушёл. О бабушке Наде, которая шила мне сарафан и говорила: «Ниточка тянется, не рвётся». О деде Михаиле, который прошёл войну и ничего не боялся, но дрожащей рукой гладил меня по голове. О Марадоне, чужаке из Москвы, который стал самым родным человеком в деревне, потому что не боялся быть странным. Об Адольфе, которого сторонились из-за имени, но который поил детей чаем с мятой и показывал им «Зиту и Гиту». Они не смогли приспособиться к новой жизни. Слишком старые, слишком честные, слишком не от мира сего. Они остались там — в том времени, которого больше нет.
Я благодарна им всем. За любовь — такую, какая есть, несовершенную, но настоящую. За мудрость — которую они передавали не словами, а жизнью. За заботу — которая была в каждом пироге, в каждой сказке, в каждом «не плачь, всё будет хорошо». И я благодарна своей малой родине — Суерке, селу на краю света, где дороги без асфальта, а автобус ходит два раза в день. Она воспитала меня, вскормила, сделала настоящим человеком. Не идеальным, не правильным, не героическим. А просто — человеком, который умеет ждать, верить, прощать и не сдаваться. Даже когда кажется, что весь мир против тебя. Даже когда рушится страна. Даже когда теряешь тех, кого любишь.
Сейчас 2026 год. Я сижу и пишу эти строки, а за окном — другая жизнь, другая страна, другие времена. Но я часто возвращаюсь в то лето. В Суерку. На веранду, где пахнет сиренью и хозяйственным мылом. К магнитофону «Романтик», который играет «Пластилиновую ворону». К Коле, который берёт меня за руку на остановке. К маме, которая плачет по ночам, но утром печёт пироги. К папе, который обещает и не держит слово. Ко всем им — живым, настоящим, пластилиновым, как тот мультфильм, который менялся и трансформировался на глазах.
Спасибо тебе, Суерка. Спасибо вам, наши чудаки и романтики, бабушки и дедушки, мамы и папы, друзья и враги. Спасибо за всё. За боль и за радость. За потери и находки. За любовь, которая не кончается. Даже когда кончается страна. Даже когда всё, кажется, потеряно.
Остаётся надежда. И память о том времени, которого больше нет. Но которое навсегда с нами.
Это финальная глава в романе "Лето перемен"
Как найти и прочитать все мои книги смотрите здесь