Представьте себе Киев начала XII века. Узкая улочка гончарного конца, пахнущая мокрой глиной и дымом обжиговых печей. В низкой бревенчатой мастерской, куда свет попадает только через приоткрытую дверь, склонился над работой человек. Перед ним — крошечная золотая пластинка толщиной едва ли не в волос. Он не дышит. Тончайшим пинцетом укладывает на нее узор из золотых нитей, почти невидимых глазу. Завтра в эту скань нальют эмаль, густую, как византийское стекло, перетертое в пыль, и отправят колт княгине. За один такой колт можно купить стадо коров в двадцать голов. Но человек за работой об этом не думает: если дрогнет рука, пластинка уйдет в брак, а вместе с ней уйдет и доверие заказчика — самое страшное, что может случиться с золотых дел мастером. Зовут его златарем, и он стоит на вершине огромной невидимой пирамиды. Пирамиды уважения.
Мы привыкли думать о Средневековье как о времени жесткой феодальной лестницы: князь, боярин, дружинник, смерд. Но внутри городских посадов существовала своя, параллельная иерархия. Она строилась не на крови и земле, а на мастерстве. Человек с золотыми руками мог — хотя бы отчасти — не кланяться человеку с золотым поясом. И сегодня, опираясь на труды академика Рыбакова, подсчитавшего в домонгольской Руси 64 ремесленные специальности, на археологию Новгорода и Киева, на свидетельства летописей и иноземных путешественников, мы можем восстановить этот забытый табель о рангах.
Тот, без кого всё останавливалось
Если бы ремесленную Русь можно было изобразить в виде пирамиды, в ее основании лежал бы человек в прожженном кожаном фартуке, с закопченным лицом и руками, способными смять железо, как воск. Кузнец.
Дело не только в древности профессии. Племена, обитавшие на территории будущей Руси, научились обрабатывать губчатое железо холодной ковкой уже в раннем железном веке, примерно в VI–IV столетиях до нашей эры. К IX–X векам эры нашей металлургия выделилась в самостоятельную отрасль: металлурги-деревенщики плавили болотную руду в сыродутных горнах, городские кузнецы превращали кричное железо в сталь и ковали изделия. Без кузнеца останавливалась вся экономика. Землепашцу нужен лемех и серп — и он идет в кузницу. Плотнику нужен топор и долото — туда же. Воину нужен меч, гончару — железная лопата для глины, хозяйке — нож, игла, рыболовный крючок. Кузнечные ворота в Переяславле Южном назывались так не случайно: кузнецы селились прямо при въезде в город, и любой, въезжавший по делу, проходил мимо их горнов. Поговорка «кузнец — всем ремеслам отец» возникла задолго до того, как ее впервые записали этнографы XIX века. Древнерусские кузнецы производили более 150 видов железных и стальных изделий — цифра для домонгольской эпохи колоссальная.
Но уважение к кузнецу было амбивалентным. С одной стороны — без него не обходился никто, от смерда до князя. С другой — ремесло оставалось массовым: кузнецы имелись почти в каждом городе, во многих селах. Их труд был тяжел и грязен, а место обитания — у въездных ворот, на отшибе. Их боялись: работа с огнем и металлом в традиционной культуре всегда граничила с колдовством. Кузнец, превращающий бесформенную болотную руду в звонкую сталь, был немного магом. Но мага можно уважать и сторониться одновременно. Именно поэтому кузнецы при всем своем значении никогда не были самой верхушкой ремесленной иерархии.
Золотой молот
Настоящая элита древнерусского ремесла обитала не у городских ворот, а в самом центре посада, а то и на княжеском дворе. Древнерусские ювелиры назывались «златарями» и «серебряниками» — причем слово «златарь», по замечанию Бориса Рыбакова, было наиболее общим и почетным обозначением мастера по драгоценным металлам. Сам термин «златокузнец» подчеркивал родство с кузнецом, но приставка «злато-» мгновенно возносила его обладателя на несколько ступеней вверх по социальной лестнице.
Причина проста и цинична: златари работали с материалом, который на Руси был привозным и баснословно дорогим. Своих месторождений золота и серебра домонгольская Русь практически не имела. Золото шло из Византии — в виде монет и трофеев, серебро — из Богемии, с Кавказа и Урала, медь и олово везли из Западной Европы. Каждый грамм металла, попадавший в руки златаря, уже сам по себе был ценностью. А техника, которой владели киевские, рязанские и новгородские мастера, и вовсе поражала воображение современников. Зернь — когда на золотую пластинку напаивали тысячи микроскопических шариков, каждый размером в полмиллиметра, так что они образовывали сложный узор. Скань, или филигрань, — рисунок, выложенный тончайшей золотой или серебряной проволокой, с разноцветной эмалью в промежутках между перегородками. Наконец, перегородчатая эмаль — техника, в которой древнерусские златари достигли подлинной виртуозности. Золотую пластинку толщиной в сотые доли миллиметра (археологи действительно находили образцы такой толщины) напаивали на основу, на ней возводили перегородки из ленточек металла, а в образовавшиеся ячейки заливали эмалевую массу и обжигали при огромной температуре. Малейшая ошибка — и труд нескольких дней шел прахом.
Заказчиками златарей были князья, бояре и высшее духовенство. Серебряные чары, оклады Евангелий, золотые колты с эмалью, парадное оружие с серебряной насечкой — всё это делалось поштучно и стоило целых состояний. Замечательное искусство древнерусских ювелиров эпохи Ярослава Мудрого и Владимира Мономаха поражало европейских путешественников, а русские изделия из перегородчатой эмали археологи находили и в Скандинавии, и в Византии, и в половецких курганах. Мастер золотых дел был фигурой придворного масштаба: через его руки шли драгоценные металлы, служившие универсальной валютой, а через его изделия князья демонстрировали могущество соседям. Неудивительно, что именно златари, а не кузнецы, стояли на вершине ремесленной пирамиды.
Мастера смерти
Особое положение занимали те кузнецы, которые специализировались на оружии и доспехах. Летописи упоминают их как отдельные специальности: щитники, лучники, тульники — изготовители колчанов, бронники — делавшие «брони дощатые», то есть пластинчатые доспехи, и, наконец, седельники. К XIII веку русские кольчуги ценились так высоко, что попали во французский героический эпос. В поэме «Рено до Монтобан» среди трофеев рыцаря упомянута «добрая кольчуга, сделанная на Руси» — «bon hanberc qui en Roussie». Для средневекового европейца это звучало примерно так же, как для нас сегодня — «швейцарские часы».
Шлем Ярослава Всеволодовича, найденный археологами и хранящийся в Оружейной палате, дает убедительное представление об уровне оружейного ремесла. Его тулья была цельнокованной — ее выполнили из железа техникой штамповки с последующей выколоткой, а поверх набили серебряный лист и украсили позолоченными чеканными накладками с образами Христа Вседержителя, архангела Михаила и святых. Получилась вещь на стыке двух ремесел, кузнечного и златарского: одновременно боевое наголовье и символ княжеской власти.
Оружейник стоял ближе к власти, чем любой другой ремесленник. Его продукция была нужна князю и дружине напрямую, а не опосредованно. К тому же специализация в оружейном деле, по свидетельству Ипатьевской летописи, достигла таких размеров, что требовала особо тщательных и умелых приемов обработки. Сложная технология, дорогие материалы, прямой выход на военную аристократию — всё это превращало оружейников в замкнутую и крайне уважаемую касту.
Святость как ремесло
И все же была в древнерусской иерархии профессия, стоявшая выше даже златарей. Иконописцы. Не просто живописцы — мастера, чье ремесло воспринималось как форма служения. Грань между ремеслом и священнодействием здесь исчезала.
Первый известный нам по имени русский иконописец — преподобный Алимпий Печерский, живший на рубеже XI–XII веков. Он учился у греческих мастеров, приглашенных в Киев для украшения Успенского собора Печерской лавры, и достиг такого мастерства, что уже при жизни почитался святым. Его иконы, по свидетельству Киево-Печерского патерика, исцеляли больных. После смерти Алимпий был канонизирован — случай для ремесленника почти исключительный. Позже, в XV веке, Андрей Рублев тоже удостоился причисления к лику святых и стал первым художником, канонизированным православной церковью.
В отличие от западноевропейских цеховых художников, русский иконописец почти всегда был монахом или человеком, тесно связанным с церковью. Он работал не на рынок, а по заказу храма или князя. Его труд оплачивали щедро, но главной валютой здесь был не серебряный слиток, а духовный авторитет. Иконописец, по выражению современников, «муж, превосходящий всех в мудрости», стоял вне обычной ремесленной иерархии — где-то на границе между земным и небесным.
К этой же пограничной категории примыкали и зодчие, мастера каменного строительства. В домонгольской Руси их было до обидного мало. Первых архитекторов — греков — привез из Корсуни князь Владимир, чтобы построить Десятинную церковь. Позже византийские мастера возводили Софию Киевскую, Софию Новгородскую, Софию Полоцкую. Собственные русские зодчие появились лишь к середине XII века, когда строительные артели набрались опыта у греков и начали работать самостоятельно. Но даже тогда хороший зодчий ценился на вес золота: каменное строительство было чудовищно дорогим, технически сложным и политически значимым. Храм служил главным символом княжеского могущества, и тот, кто умел такие символы возводить, пользовался исключительным покровительством власти. Во время Батыева нашествия зодчих убивали и уводили в полон наравне с ювелирами, а на южных и восточных русских землях каменное строительство прервалось на несколько десятилетий — лучшее доказательство штучности и незаменимости этой профессии. В Новгороде и Пскове, куда ордынцы не дошли, зодчество продолжалось без перерыва.
Трудовая основа
Ниже в иерархии престижа располагались массовые ремесла — без них городская жизнь была немыслима, но индивидуального почета они почти не приносили. Гончарное дело многие историки считают первым полностью отделившимся от домашнего хозяйства. Ценили его за необходимость, а не за престиж: глиняная посуда стоила копейки, хотя хороший горшок с клеймом известного мастера, как показывают археологические находки, расходился по всей округе.
Кожевники и сапожники в Новгороде Великом были самыми многочисленными ремесленными специальностями. Только в XVI веке их насчитывалось 427 и 390 человек соответственно. Они занимали целые концы и улицы, могли на собранные вскладчину деньги заказать каменный храм — церковь Петра и Павла, построенная новгородскими кожевниками, стоит до сих пор. Социальный вес кожевников определялся численностью и организованностью, а не уникальностью мастерства.
Плотники, главные строители деревянной Руси, были повсеместны и необходимы, но их ремесло считалось настолько обыденным, что летописи не сохранили почти ни одного плотницкого имени. Исключение составляли разве что мастера художественной резьбы, украшавшие княжеские хоромы, но это уже пограничье между плотничеством и высоким ремеслом.
Ткачество и прядение — преимущественно женские занятия — стояли в самом низу пирамиды престижа при колоссальном объеме производства. Причина банальна: домашний, «невидимый» труд, не выделенный в отдельную городскую профессию с собственным социальным лицом.
Что всё это говорит о древнерусском обществе
В негласной табели о рангах просматривается любопытная закономерность. Уважение к ремеслу на Руси определялось не практической полезностью — полезнее кузнеца не было никого — а близостью к трем источникам власти и престижа. К богатству, войне и сакральному.
Златари работали с золотом, квинтэссенцией богатства. Оружейники ковали мечи, средоточие военной силы. Иконописцы и зодчие создавали храмы, воплощение сакрального. Кузнец же при всей своей незаменимости обслуживал всех, от смерда до князя, и в этой универсальности заключался его парадокс. Без него не мог жить никто, но никто и не видел в нем символа собственного могущества. Он был фундаментом, а на фундамент, как известно, не молятся.
Любопытно и другое. Цеховой организации западноевропейского типа — с писаными уставами, гербами и трехступенчатой иерархией «ученик-подмастерье-мастер» — Русь домонгольской эпохи не знала. Однако зачатки ремесленных объединений существовали и здесь. Мастера одной профессии селились компактно (Гончарный и Плотницкий концы в Новгороде, урочище Кожемяки в Киеве) и совместно отстаивали свои интересы, в том числе через вечевые собрания. Формализованные цехи появятся много позже, при Петре I, но сам принцип профессиональной солидарности был знаком русскому городу изначально. А значит, ремесленная иерархия на Руси оставалась менее формализованной и более подвижной, чем в Европе. Она сильнее зависела от личной репутации мастера, нежели от цехового статуса. Сын сапожника вполне мог стать златарем — хватило бы способностей и везения попасть в ученики к хорошему мастеру.