К этой стене плача приходили знаменитости.
(Клайв Баркер)
Вы хотели сказать, «от Паниковского»? – тут же ехидно переспросит быстрый разумом любитель скороспелых каламбуров. Отвечать ему не обязательно
Связь со словами и звуками человек устанавливает подсознательно еще в младенчестве, делая первые оговорки, давая имена и названия тому, что уже поименовано задолго до его появления на свет. Ничего противоестественного в этом нет, если только в силу привычки такая связь не превращается в постыдную слабость, жертва которой присутствует среди персонажей романа «Мелкий бес», впервые переизданного при советской власти в «булганинскую» эпоху вместе с четырехтомником Бунина:
Купец Тишков пил много водки и говорил под рифму всякий вздор очень весело и быстро и, очевидно, был весьма доволен собою.
Видно было, что он не думает о том, что ему говорят, а только ловит слова для рифмования.
– Грех венцом прикроют, подерутся и завоют.
Так разговаривал Тишков всегда, если речь шла не о деле его собственном. Он бы смертельно надоел всем, но к нему привыкли и уже не замечали его бойко произносимых скороговорок. Но Тишкову было все равно, слушают его или нет; он не мог не схватывать чужих слов для рифмачества и действовал с неуклонностью хитро придуманной машинки-докучалки. Долго глядя на его расторопные, отчетливые движения, можно было подумать, что это не живой человек, что он уже умер, или и не жил никогда, и ничего не видит в живом мире и не слышит ничего, кроме звенящих мертво слов.
Какой точный портрет, можно сказать – чертеж, любой звезды современного стендапа.
Что касается публикации дефицитного «Мелкого беса», точно так же накануне показательных процессов по распоряжению товарища Сталина отдельной книгой были переизданы «Бесы».
Забавно, что знакомый мне мальчик из очень интеллигентной семьи, гордый своей бухарской родословной, уверял меня, что обе эти книги запрещены, а интересоваться ими в библиотеке небезопасно.
Антон размышлял над странностями человеческими. Он вспоминал странных людей, с которыми встречался. Яков Осиновский, капитан «Геркулеса», терпеть не мог лысых. Он их просто презирал. «А вы меня не убеждайте, – говорил он. – Вы мне лучше покажите лысого, чтобы он был настоящим человеком». Наверное, с лысыми у него были связаны какие-то нехорошие ассоциации, и он никогда никому не говорил, какие. Он не переменился даже после того, как сам начисто облысел во время сарандакской катастрофы. Он только восклицал с заметной горечью: «Единственный! Заметьте, единственный среди них»!
Магическое свойство прозы Стругацких. В детстве она запоминается абзацами и не кажется хуже при перечтении в уже наступившем будущем.
Между Котовским и Фантомасом промелькнула гэдээровская «Банда бритоголовых» с мотоциклами и рок-н-роллом. Так же, как впоследствии «Фантомас», картину снимут с экранов за дурное влияние, обеспечив ей культовый статус.
В июне 1966 крайне правые молодчики грозили обрить наголо битлов, посетивших Японию с прощальным концертом.
Между «Фантомасом» и неминуемым проникновением сюда субкультуры скинхедов, лысой головой номер один в Союзе был пришелец из «Ангара-18». А его близнеца из любопытнейших «Пленок Квестора» нам так и не показали.
На днях умерла Эллен Вестон. Имя её героини в «Пленках» для современного уха звучит символично – Эллисон Сэмпл. И вообще, это очень актуальный и увлекательный фильм, в любую минуту готовый обернуться былью. О чем он, рассказывать не буду. Помимо кинематографа мисс Вестон занималась и музыкой, помогая сочинять песни Лесли Гор, повзрослевшей тинейдж-звезде 60-х. В том числе и весьма симпатичную в аранжировке Куинси Джонса «Люби меня по имени».
Разговор секретарши Эллисон с успевшим загримироваться под человека андроидом – одна из моих любимых сцен в этой картине, которую можно признать ответом Голливуда на советскую «Формулу радуги» и «Его звали Роберт» – одноразовый, штучный шедевр Ильи Ольшвангера.
При Андропове сценарист «Роберта» Юзеф Принцев порадует любителей остросюжетной литературы рассказом «Кто вы, Джордж Коллинз?» – в этой горестной истории инженера-перебежчика есть пронзительно атмосферные места:
На углу, напротив дома, где размещалось советское консульство, газетчик раскладывал кипы газет и журналов. Коллинз поднял журнал, что лежал сверху. С глянцевой обложки ему белозубо улыбался все тот же Майкл Джексон. Листая страницы журнала, Коллинз поглядывал на противоположную сторону улицы. Окна в доме были зашторены, рабочий день в консульстве еще не начинался. Коллинз положил журнал и пошел дальше. У дверей бара его окликнули: – Хэлло, Джордж! На пороге стоял узкоплечий, веснушчатый, с лицом постаревшего подростка, человек в помятых вельветовых брюках и в рубахе с распахнутым воротом. – Привет, Фрэнк! – кивнул ему Коллинз. – Не рановато ли начал? – Я не начал, а продолжаю! – показал щербинку между зубами Фрэнк. — Присоединяйся!
Безотказные клише «хелло-бобовской» прозы шестидесятников на службе пропаганды.
Но вернемся к теме лысых в кино… Или мы уже сообщили всё, о чем хотели? Тогда добавим, что с особенным азартом Битлз травили альпийские немцы – на лыжном курорте проходили съемки для фильма Help!
И, разумеется, филиппинцы. О них вспоминают в первую очередь, выгораживая представителей двух стран Оси. Еще бы – на Филиппинах ведь не было ни Мисимы, ни Юнгера, ни Вагнера.
Проигнорировав в гастрольной суете прощального тура приглашение на ланч от амбициозной супруги президента Маркоса, ливерпульцы получили большой харассмент в аэропорту.
Манила тоже город контрастов. Зато там была снят отличный фильм «Убить посредников». Наконец-то этот раритет откопан энтузиастами и доступен во всей красе советского дубляжа. Долгая, но не скучная криминальная драма пышет антиамериканизмом отнюдь не левацкого толка.
«Кто этот болван?» – интересуется патриот-полицейский, указывая на типичного хиппи (такие же разгуливали здесь), которому он в конце прострелит пах к восторгу кинозрителей. Полвека назад вместе с ними веселился и я, не чуждый в ту пору крайне правых симпатий.
Кадры решают всё. В том числе и кинокадры. Знакомый литератор работал над биографией Юрия Казакова, чьи связи с Италией не менее туманны и загадочны, чем посещение Санкт-Петербурга Эдгаром По. И все-таки в этой истории что-то мне было иррационально знакомо, просматривалась какая-то прочная отдельная связь, известная тебе одному.
Шагая по Арбату, я остановился перед мемориальной доской на здании, где жил этот замечательный писатель, и всё понял, всё вспомнил.
«Сиятельные трупы» – в галерее гротескных персонажей картины тоже затаился двойник Казакова, чьи фото я конечно же видел в книгах и журналах. Конспирологический триллер Франческо Рози объединил мастеров экрана: Макс Фон Зюдоф, Фернандо Рей, Ален Кюни… Уроженца Сицилии Коррадо Гаипу в образе авторитетного мафиози можно принять за Казакова, которого только озвучивает итальянский актер.
Точно так же, шагая по одной давно переименованной улице, я постоянно ловил себя, что думаю об одном и том же – чем может волновать меня, советского человека песня Боба Дилана A Hard Rain’s a-Gonna Fall? Казалось бы, ничем, кроме внушаемой извне идеи, что к творчеству этого автора-исполнителя следует относиться с тем же заведомым почтением, как это принято на Западе.
Хотя, нет – ключевая фраза припева, перебивающая многословие куплетов, где черт ногу сломит, звучит эффектно и заразительно, как don’t let me down или come together, которые комфортно повторять даже человеку без слуха, занятому, скажем, починкой утюга или приемника. Особенно в исполнении Леона Рассела.
Вероятно, навеяно страхом перед атомной войной. Точнее, её последствиями. В кинотеатрах показывают «И дождь смывает все следы», где тоже без хеппи энда.
Нет, в символизм и скрытый смысл слов вникать не хотелось. Интересовало их звучание – словно кто-то на другом конце планеты произносит пароль, адресованный тебе лично.
Где я мог видеть эти слова – «лил тяжелый дождь», или что-то в этом роде. У Дилана об этом поется, а я прочитал глазами, и решив узнать, что будет дальше, перевернул страницу…
Да вот же оно:
Лил тяжелый дождь. Свободных комнат в гостинице не было, а идти под проливным дождем в другую гостиницу мне не хотелось. Администратор гостиницы вел себя странно. Он сказал, что у него, правда, есть одна комната, но он не решается поселить меня в ней.
Паустовского мне притащил спившийся контрабасист Зайцев, герой моей повести «Серый мой друг». Для него он был «Пауст», так же как Хемингуэй – Хэм. Клиническая привычка местечковых западников американизировать путем сокращения всё подряд.
Не могу не привести этот фрагмент первоклассной советской готики довоенного качества:
Администратор ушел, и только тут я заметил, что в комнате нет окон. Она была похожа на морг – только голые желтые стены и белый потолок. Я лег, но дверь на ключ не запер. Свет я не погасил. Лампа под потолком мешала уснуть, но мне не хотелось вставать, чтобы погасить ее. По крыше порывами барабанил дождь. Изредка ветер подвывал на чердаке, в разбитом слуховом окне. В конце концов я все ж уснул. Проснулся я внезапно. Несколько секунд я пролежал с закрытыми глазами, потом потянулся к ручным часам на стуле около кровати. Часы показывали сорок минут четвертого. Почему-то это время испугало меня. С ним было связано что-то неприятное или опасное. Но что? И вдруг я вспомнил рассказ швейцара, что именно в это время из этой комнаты закричал человек, когда он сошел с ума. Я повернулся на спину, и внезапно ледяная дрожь прошла у меня по всему телу от затылка до пяток, – в потолке, над моей головой, был настежь открыт квадратный люк. За ним зияла чердачная темнота. Люка этого я раньше не заметил. Кто-то открыл его, когда я спал. И открыл изнутри, с чердака. Я не спускал глаз с люка и говорил себе: «Спокойно. Главное, не волноваться». Я быстро осмотрел комнату, – в ней никого не было и не могло быть. В ней не мог спрятаться не только человек, но даже сороконожка. Но все-таки… Я осторожно заглянул под кровать. Там тоже было пусто. Тогда я перевел глаза на черное отверстие люка и заметил, как там что-то зашевелилось. Сердце у меня зазвенело, и забилось в висках. Я увидел, как на краю люка медленно появились мясистые пальцы, – сначала от правой, потом от левой руки. Пальцы вцепились в края люка. Там, на чердаке, был человек. В свете лампы я видел на пальцах этого человека черные редкие волосы и синие выпуклые ногти. Пальцы сжались. Очевидно, кто-то лежа подтягивался на них. В отверстии люка появилась голова человека. Наши глаза встретились, и я понял, что это – смерть. Человек смотрел на меня усмехаясь. Он не дрогнул, не сделал ни малейшего движения, чтобы скрыться. Он рассматривал меня, как жертву, примериваясь, потом вдруг быстро поднялся на руках и опустил одну босую ногу в открытый люк…
В старых черно-белых ужастиках так появляется Милтон Парсонс. Вот кто бы мог сыграть ночного гостя, так здорово описанного Паустовским. Так поcещают сверхценные идеи. Пущенный под откос состав возвращается на рельсы, спутник снова мчится по знакомой орбите.
Недорасшифрованный Дилан соприкасается с классиком советской литературы.
Почему бы нет – Марлен Дитрих пела Дилана и вела переписку с Паустовским.
Валентин Стенич, переводчик Дос-Пасоса, перевел на русский Brother Can You Spare a Dime.
И знаменитую Where Have All The Flowers Gone навеяла Питу Сигеру строка из «Тихого Дона»
С того момента я перестал пренебрегать Катаевым и Фединым, затем обратил внимание на Павленко, Ореста Мальцева и Бабаевского, задолго до того, как это стало мейнстримом, о чем нимало не жалею на седьмом десятке. И вскоре понял, что в любой книге, не важно кем, зачем и где она написана – в той же Румынии, содержится то же самое, чем так не любят делиться эстеты и снобы.
Мир тесен, все или почти все рядом, как два зала в одном кинотеатре. Целая эпоха рвения и ярости сосредоточена в порыве ветра, спугнувшем с ветки птицу, которой ты мог бы и не заметить.
У голливудского денди Престона Фостера имеется полный темнокожий тезка, сочинитель классики ритм-энд-блюза о приворотных средствах вуду и коварстве зеленого змия.
Главное, не сойти с ума от алчности в море дармовой информации.
«Нахватанность прозрений не сулит» формулирует Евтушенко в прологе поэмы «Братская ГЭС».
Филлан Бишоп – композитор инкогнито. Родился в день космонавтики. Ушел из жизни подозрительно рано – дурные привычки, депрессия?
Цимес в том, что шотландское имя Phillan такая же редкость, как фамилия Лавкрафт, которую в Америке носил только один человек.
Музыка Бишопа сохранилась всего в трех картинах. Она выводит из пустоты незавершенности «Мессию зла», помогает ощутить «Поцелуй тарантула» и цементирует нелепости «Отрезанной руки».
Оказывается, афроамериканский джазовый пианист Хемптон Хоуз приходится ему дядей. Альбом Universe смело можно рекомендовать широкому кругу слушателей. Причем, целиком – он не длинный.
Снова все по Лавкрафту, склонному доверять реакционным расовым теориям.
Зависимость привела Хоуза за решетку, но он был помилован либералом Кеннеди так же, как консерватор Рейган помиловал классика кантри Мерла Хаггарда, отбывавшего срок за грабеж. Возможно, мы об этом уже говорили, но повторение того же самого – хроническая болезнь нашего времени.
Можно подумать, что маститый театровед Борис Поюровский имеет в виду Дженис Джоплин:
Черный, приталенный жакет. Длинная, прямая цветная юбка с ярко-красными оборками внизу, парусиновые теннисные тапочки, старая рыжая лиса с облезлым хвостом вокруг шеи. А на голове шерстяной красный берет с маленьким торчком. Дойдя до середины сцены, Миронова останавливалась у воображаемой телефонной будки, опускала воображаемую монету в воображаемый телефон-автомат и после паузы говорила: «Пожалуйста... Три два раза тридцать три... Это трудартель? Попросите, пожалуйста, товарища Трищенкова!» Это Трищенков говорит, да? Да нет, Три-щен-ко-ва. Ну, три собаки, понимаете? Три щенка... Ну да…
«Ночь трех собак», – так называлась замечательная группа. Вышеприведенный пассаж мог бы стать идеальной подводкой к любой из её песен. Пустынная улица, экстравагантно одетая дама в автомате заказывает одну из них (например эту) ночному диджею, не замечая того, что уже происходит у неё за спиной. Крупный план – красный берет с маленьким торчком.
Так как же все-таки, мог ли сниматься в «Сиятельных трупах» Юрий Казаков, близко знакомый с Константином Георгиевичем Паустовским? По рассказам современников, человек он был артистичный. Почему бы и нет? В аномальной зоне Графа Хортицы и не такое возможно.
«Литтл Ричард», спокойно произносит в «Продавце воздуха» Павел Кадочников, тотчас провоцируя в черепной коробке тогдашнего подростка извержение луженой глотки рок-н-рольщика номер один. Число не имеет значения, а все-таки любопытно, что Литтл Ричард родился в День Cталинской Конституции, а умер в День Победы.
Слова, слова – parole, parole, – суфлирует бесподобная Мина, певица на все времена, но для проникновения на базу бесполезных ископаемых пароль не нужен.
Не пора ли тебе разложить пасьянс, Реймонд?
Как насчет халвы, Бекас?
Не надо упрямиться…