Не родись красивой 2 - 69
В тот же вечер о выписке заговорила Полина. Они сидели на лавочке. Солнце медленно клонилось к закату.
— Митька, — осторожно начала она, — а ведь тебе действительно возвращаться некуда. Никольск ещё под немцами.
Он молча кивнул. Она немного подумала.
— Поезжай в Пермь.
Дмитрий удивлённо посмотрел на неё.
— Куда?
— К Ольге.
Он молчал, ожидая продолжения.
— Она сейчас работает в детском доме. Там же живут дети. Петя, Маша... Все они числятся воспитанниками, их кормят, одевают. У Ольги в городе есть комната. Та самая, которую когда-то Николай получил от завода. Конечно, рано или поздно, Ольга в неё возвратится, но первое время можно пожить.
Дмитрий внимательно слушал.
— Работу найдёшь. Пермь большой город. Заводов много. Люди там нужны. Да и здоровье постепенно восстановится. Не сразу, конечно... Но восстановится.
- Да я бы с удовольствием. Только согласится ли Ольга?
- Я письмо ей напишу.
Ответ из Перми не задержался. Ольга писала коротко, по-деловому, но в каждой строчке чувствовалось тепло. Она сообщала, что Дмитрий может приезжать. Комната по-прежнему за ними. И пока она пустует.
Полина несколько раз перечитала письмо и только потом понесла его Дмитрию.
Он долго держал листок в руках. Потом тихо сказал:
— Значит... пора.
Полина кивнула. Ей вдруг стало тяжело дышать. Она знала, что этот день наступит. Госпиталь не мог стать для Дмитрия домом навсегда. Но теперь, когда отъезд оказался совсем близко, сердце неожиданно заныло.
Тихим вечером они неспеша брели по дорожке госпитального парка. Май уже подходил к концу. Лавочка, на которой Дмитрий провёл столько часов, ожидая Полину, была залита мягким закатным светом. Они присели. Некоторое время молчали.
— Полька... - Первым заговорил Дмитрий.
Она повернулась к нему. Он долго смотрел куда-то вперёд.
— Я всё думал... как тебе сказать. Ты ведь меня второй раз спасла.
Она улыбнулась.
— Первый раз — ещё мальчишкой. Помнишь? Когда я в деревне голодал? – продолжал он.
Полина тихо кивнула.
— Помню.
— А второй... здесь.
Он опустил голову.
— Если бы не ты... Не знаю, как бы я всё это выдержал. И куда бы пошел сейчас? У меня ни одной родной души не осталось. Про Марину я ничего не знаю. Даже если жива, ей самой требуется помощь. Ты мой ангел – хранитель.
Она осторожно коснулась его руки.
— Перестань.
— Нет. Дай договорить.
Он поднял на неё глаза.
— Ты вернула мне жизнь. Вернула надежду. Научила заново ходить. Верить. Радоваться солнцу. Птицам. Простым вещам.
Он улыбнулся.
— Даже тополю этому научила радоваться.
Полина невольно рассмеялась.
— Глупый...
— Да.
Он кивнул совершенно серьёзно.
— Я вообще оказался большим дураком.
Она вопросительно посмотрела на него.
— Тогда... давно.
Он говорил медленно.
— Когда тебя потерял.
Полина почувствовала, как сердце забилось сильнее.
Дмитрий долго молчал. Потом очень тихо сказал:
— Полька... больше всего на свете мне хотелось бы прожить рядом с тобой всю жизнь. Но я не имею права просить тебя об этом.
Он грустно улыбнулся.
— Посмотри на меня. Я весь в шрамах. Грудь больная. Лёгкие больные. Голова до сих пор болит. Зрение не восстановилось. Я инвалид, Полька.
Она хотела что-то сказать, но он покачал головой.
— Нет. Дай закончить.
Он смотрел прямо ей в глаза.
— Ты молодая. Красивая. Здоровая. Перед тобой вся жизнь. Я не могу предложить тебе судьбу рядом с таким, как я.
Полина несколько секунд молча смотрела на него. Потом вдруг резко повернулась всем корпусом.
— Это всё?
Он растерянно кивнул.
— Всё.
Она всплеснула руками.
— Господи... Какой же ты дурак, Митька!
Он виновато улыбнулся.
— Я знаю.
— Нет, не знаешь.
Она уже почти сердилась.
— Кто тебе дал право за меня решать? Кто? Я тебя об этом просила?
Он молчал.
— Ты решил, что лучше меня знаешь, с кем мне жить? Что мне чувствовать?
Он опустил голову.
— Я просто...
— Нет. - Она перебила его.— Ты опять всё решил один.
Наступила тишина.
— Я очень люблю тебя, - прошептал Дмитрий.
Полина замерла. Он поднял на неё глаза.
— Люблю.
Она не сводила с него взгляда.
— Повтори.
Он едва улыбнулся.
— Я люблю тебя, Полька.
Она почувствовала, как слёзы сами выступили на глазах.
— Ещё.
Он уже увереннее повторил:
— Я люблю тебя.
Полина улыбнулась сквозь слёзы.
— И я тебя люблю.
Дмитрий даже не сразу понял услышанное.
— Что?
Она засмеялась и одновременно заплакала.
— Я тебя тоже люблю, дурак.
Он сидел неподвижно. Будто боялся пошевелиться и разрушить эту минуту. Это не могло быть правдой. Он осторожно взял её за руку.
— Прости меня...
Она крепко сжала его ладонь.
— За что?
— За всё.
— Прощаю.
Он опустил голову ей на плечо. Они долго сидели молча. Над ними шумела листва. Где-то совсем рядом пели птицы. А солнце медленно уходило за крыши госпиталя.
Через несколько дней Полина провожала Дмитрия. Машина шла до ближайшей железнодорожной станции. Парень должен был сесть на поезд до Перми.
Перед отъездом Митька долго держал Полину за руки.
— Я буду писать тебе каждый день.
Она улыбнулась сквозь слёзы.
— А я буду ждать.
— И отвечать?
— На каждое письмо.
Она знала, что впереди их снова ждёт разлука. Но теперь они оба были уверены: эта разлука уже не сможет их разлучить навсегда.
**
В сорок третьем Кондрата перевели на другой участок. Лес, засады, погони и ночные переходы постепенно остались позади. Теперь его главным оружием стали человеческое слово, память, внимательный взгляд. Он проверял людей, которых готовили для заброски в немецкий тыл, беседовал с пленными, работал с агентами и теми, кого немцы отправляли к русским, а те пытались вернуть обратно — уже со своей легендой, своими документами и своими шифрами. Эти люди должны были жить сразу двумя жизнями, говорить чужими словами и помнить каждую мелочь своей выдуманной судьбы.
Здесь убивали одним неверным словом. Одним лишним воспоминанием. Одним взглядом, задержавшимся дольше положенного. Очень скоро Кондрат понял, что настоящая правда прячется в мелочах. Он мог часами сидеть напротив собеседника и терпеливо ждать, пока тот ошибётся. Не в названии части, не в дате рождения, а в случайной подробности. В том, как назовёт улицу родного города. Как вспомнит запах вокзала. Как быстро ответит на вопрос о матери. Или вдруг забудет кличку собаки, которая будто бы жила у него в детстве. Именно там чаще всего и обнаруживалась ложь.
Однажды к нему привели пленного немца. Тот добровольно согласился сотрудничать. Переводчик, закрывая за собой дверь, тихо сказал:
— Утверждает, что ненавидит Гитлера.
Кондрат внимательно посмотрел на пленного. Высокий, худощавый, лет сорока. Лицо усталое, осунувшееся, а руки совсем не солдатские — длинные, тонкие, с аккуратными пальцами. Такие руки скорее принадлежали музыканту или учителю.
— Спроси, когда он начал ненавидеть Гитлера.
Переводчик перевёл вопрос. Немец ответил почти сразу.
— После Сталинграда.
На лице Кондрата появилась едва заметная усмешка.
— Передай ему, что он ненавидит не Гитлера. Он ненавидит поражение.
Немец понял смысл сказанного ещё до перевода. Он медленно побледнел. Кондрат подошёл ближе, остановился совсем рядом и негромко сказал:
— Теперь спроси, что он увидел такого, после чего перестал быть фашистом.
В комнате повисла тишина. Переводчик повторил вопрос. Немец долго молчал. Потом опустил голову и что-то тихо произнёс.
— Он говорит... деревню. Их часть стояла в стороне. Эсэсовцы подожгли сарай. Он был наполнен людьми...
Кондрат не отвёл взгляда. Несколько секунд просто смотрел на пленного, потом спокойно произнёс:
— Спроси его... почему тогда не выстрелил в своих?
Переводчик повторил вопрос. Немец закрыл лицо ладонями. Плечи его дрогнули, но ответа так и не последовало. Кондрат ещё немного постоял, потом поднялся.
— Этот сможет работать.
Переводчик удивлённо посмотрел на него.
— Почему?
— Потому что не стал оправдываться.
— А если врёт?
Кондрат медленно повернулся к нему.
— Все врут. Только каждый врёт по-своему. Вопрос не в том, врёт человек или нет. Вопрос в другом — где у него спрятана правда.
Продолжение