В Международный день собак рассказываем трогательные истории из жизни русских литераторов и их питомцев — от Чехова и Маяковского до Дмитрия Воденникова и Дарьи Донцовой.
Бром и Йод доктора Чехова
Весной 1893 года на станцию Лопасня прибыли две крошечные таксы. Это был подарок Антону Чехову от петербургского издателя Николая Лейкина. Писатель, будучи практикующим врачом, подошёл к выбору имён профессионально, поэтому чёрный кобелёк стал Бромом Исаевичем, а рыжая сука — Хиной Марковной.
В первую же ночь в Мелихове щенки устроили переполох. Они обследовали прихожую, собрали абсолютно все калоши в доме и аккуратно растащили их по разным комнатам. Утром домочадцы долго не могли обуться.
Помимо породистых новосёлов, в усадьбе жили и обычные дворовые собаки — Шарик, Арапка (которую иногда звали Агапкой) и их щенки Мюр и Мерлиз, названные в честь популярного московского универмага. Чехов одинаково тепло относился ко всей этой разношёрстной компании, заботился о них и брал с собой на прогулки. Но таксы занимали в его сердце особое место. Уезжая за границу, он умилённо писал им письма, требуя от домашних передавать собакам поклоны.
Характеры у Брома и Хины оказались совершенно разными. Чехов, как точный психолог, быстро разложил их по полочкам. Чёрный Бром Исаевич был ловким, гибким, чувствительным и интеллигентным, его страстью была охота на птиц. Рыжая Хина Марковна росла толстой, ленивой, неуклюжей и очень хитрой, а охоте она предпочитала раскопки в земле. При этом обе собаки обожали плакать от избытка чувств и всегда понимали, за какую именно проказу их наказывают.
А наказывать приходилось регулярно. Таксы оказались жуткими собственниками и ревновали хозяина-врача к его работе. Чехов жаловался в письмах Лейкину, что характер у псов боевой и им постоянно достаётся: «Драть их приходится почти каждый день; хватают больных за штаны, ссорятся, когда едят...»
При этом Чехов постоянно шутил над их внешностью, называя такс «безобразными снаружи», но «необыкновенно умными внутри». Каждый вечер Хина Марковна подходила к писателю, клала лапы ему на колени и преданно смотрела в глаза. Чехов делал скорбное лицо и умилённо разговаривал с ней старческим, надтреснутым голосом: «Хина Марковна!.. Страдалица!.. Вам бы в монастырь идти!..»
Когда у Хины и Брома родились щенки, медицинская династия продолжилась. Одну из её «дочек» назвали Селитрой. А когда брат писателя, Михаил, решил забрать одного из щенков себе, собаке дали имя Йод.
Французский щен советского поэта
Летом 1920 года Владимир Маяковский с Бриками снял дачу на Акуловой горе в Пушкине. Во время одной из прогулок по окрестностям они наткнулись на грязного бездомного щенка. Поэт не смог пройти мимо: притащил его домой, отмывал в три захода и назвал коротко — Щен (или ласково — Щеник). Из заморыша вырос крупный рыжий пёс со смешными кудрявыми ушами, напоминающий беспородного сеттера.
Лиличка сразу подметила, что огромный поэт и его собака невероятно похожи. Оба были нескладными, большелапыми и лопоухими. А ещё оба имели тяжёлую походку. Очень быстро в доме прижилась шутка: хозяина с псом стали называть «Щен-большой» (Маяковский) и «Щен-маленький» (собственно собака). Поэту это сравнение безумно нравилось. Он практически отказался от своего имени в домашнем обиходе и просил называть себя исключительно Щеником или Щенятиком.
Зима в Москве выдалась голодной, но Маяковский трогательно заботился о друге. Каждое утро, когда поэт пешком отправлялся на работу на Сретенский бульвар, пёс провожал его до угла Остоженки. Там находилась мясная лавка, где Маяковский покупал для Щена фунт конины. Собака съедала мясо прямо у крыльца и довольная бежала обратно домой.
Письма и телеграммы, адресованные Лиле Брик, Маяковский почти никогда не подписывал своей фамилией. Вместо этого на бумаге появлялось: «Твой Щен», «Счен» или «В. Щен». Рядом он обязательно рисовал автопортреты в виде забавного вислоухого пёсика. По этим наброскам Лиля безошибочно определяла настроение поэта: если ему было плохо без неё, он изображал худого, плачущего щенка в тесной будке под дождём, а если дела шли хорошо — пёс на рисунке весело скакал и вилял хвостом.
Щен-маленький прожил в семье меньше года и однажды бесследно пропал на московских улицах. Маяковский долго и тяжело тосковал по другу, а его «собачье» альтер-эго навсегда переселилось в стихи. В стихотворении «Вот так я сделался собакой» у героя буквально вырастают уши и хвост, а в поэме «Про это» звучит его знаменитый манифест:
«Я люблю зверьё. Увидишь собачонку // — тут у булочной одна — сплошная плешь, — // из себя готов достать печёнку. // Мне не жалко, дорогая, ешь!»
В 1925 году в Париже Маяковский снова завёл собаку — купил крошечного щенка французского бульдога у известного эстрадного артиста. Поэт вёз Бульку в СССР прямо в кармане своего огромного пальто. На границе возникли проблемы с документами, но Маяковский устроил таможенникам такой скандал, заявив, что без собаки в Москву не вернётся, что Бульку спешно пропустили.
Лилю Брик и остальных домашних собака в лучшем случае терпела, а признавала исключительно хозяина. Поэт платил ей полной взаимностью. Он даже лично несколько часов принимал у неё роды и потом пристраивал щенят по знакомым (а отказывающихся объявлял врагами советской литературы). А ещё он брал Бульку во все поездки по Советскому Союзу.
Писатель Лев Кассиль вспоминал, что Булька по характеру была уменьшенной копией Владимира Владимировича: такая же упрямая, коренастая, тяжёлая, грозно сопящая на чужаков, но ласковая со своими. Она пережила поэта всего на несколько недель после его самоубийства.
Хармс, дог, Бах
Легенда о том, что Даниил Хармс назвал одну из своих такс «Бранденбургским концертом», прочно вошла в ленинградский городской фольклор. В реальности всё обстояло иначе. «Бранденбургским концертом» звали не таксу, а огромного немецкого дога, который к тому же принадлежал не Хармсу, а художнице Алисе Порет, в которую поэт был безответно влюблён. Настоящая кличка этого пса была Хокусай.
Хармс панически, до дрожи боялся собак. Когда он приходил в гости к Порет, огромного Хокусая приходилось запирать в соседней комнате. Чтобы справиться с этим страхом, поэт решил использовать проверенное оружие — абсурд. Он начал придумывать грозному великану нелепые напыщенные имена. В разные дни дог временно становился Принцессой Брамбиллой, Мордильеркой, Букавкой и Холлидеем.
В конце концов Хармс объявил, что для такой монументальной собаки подходит только самое величественное имя в истории музыки — «Бранденбургский концерт», в честь его любимого цикла Иоганна Себастьяна Баха.
К переименованию поэт подошёл со всей серьёзностью обэриута. Он официально созвал домашних и прислугу — домработницу Пашу. Усадив дога перед собой, Хармс строго зачитал указ: прежнее имя отменяется, с понедельника собаку зовут Бранденбургским концертом. Паша послушно повторила сложное словосочетание без запинки и одобрила инициативу: «Хорошо придумали, Даниил Иванович, такого ни у кого нет, всё Шарик да Жучка». Дог в знак согласия завил хвостом.
На следующий день состоялась первая официальная прогулка под новым именем. На набережной Фонтанки Хармс и домработница встретили известного ленинградского музыковеда Ивана Соллертинского. Тот обрадовался псу и привычно позвал: «Хокусай, поди сюда!». Паша тут же заступила ему дорогу и гордо отрезала: «Сегодня они зовутся Бранденбургский концерт!». Изумленный Соллертинский шутку оценил и потом долго пересказывал эту историю коллегам по филармонии.
Впрочем, таксы у Хармса тоже были. Высокий, подчёркнуто эксцентричный поэт в старомодном пиджаке, гетрах и котелке, ведущий на поводке крошечную длинную собаку, в 30-е сам по себе был одной из главных достопримечательностей Ленинграда. Своих бесчисленных такс он называл под стать собственному образу. Одной из них досталась кличка «Чти память дня сражения при Фермопилах». В быту это имя, разумеется, сократили до лаконичного «Чти».
Наблюдения за этой породой вдохновили Хармса на создание знаменитого детского стихотворения «Бульдог и таксик»: «Над косточкой сидит бульдог, привязанный к столбу. Подходит таксик маленький, с морщинками на лбу...»
Четвероногая Алёнушка короля поэтов
История отношений поэта и эссеиста Дмитрия Воденникова и его чёрной карликовой таксы Чуни (по паспорту — величественной Жозефины Тауровны) — пожалуй, самый пронзительный собачий сюжет в новейшей русской литературе. Пятнадцать лет Чуня царила в соцсетях поэта, а потом стала полноправной героиней его книги «Сны о Чуне». Сам Воденников беззлобно ворчал, что он в этой паре — лишь «суровое, но бессмысленное приложение к высокородной невротичке».
Хотя изначально никакой собаки в планах поэта не было. Когда ему предложили съездить посмотреть на щенков таксы, он сразу предупредил, что покупать никого не собирается. Заводчица применила классическую уловку: «Да вы просто посмотрите, это же ни к чему не обязывает». Когда Воденников приехал, один из щенков — крошечная чёрная девочка — деловито подошла к поэту, улеглась на его ботинок и мгновенно заснула. За неё Воденников отдал огромные по тем временам деньги — 11 тысяч рублей.
Чуня выросла собакой сложной душевной организации. Капризная, мнительная, преисполненная чувства собственного величия — поэт звал её «моя царевна». Спать на полу Жозефина Тауровна отказывалась принципиально. Ей требовалась только хозяйская постель, где она умудрялась занимать ровно середину подушки, вытесняя длинного Воденникова на самый край дивана.
Такса же стала и его главным терапевтом и критиком. В 2011 году у Воденникова случился тяжёлый творческий кризис — поэт надолго замолчал, «звук ушёл», и он переключился на прозу и эссеистику. Воденников читал ей наброски вслух. Если эссе выходило скучным, такса демонстративно вздыхала, отворачивалась к стене и зарывалась носом в плед. Если текст казался ей удачным, она замирала и внимательно смотрела на хозяина немигающими глазами-пуговками.
К началу 2020-х Чуня ослепла и оглохла. Воденников рассказывал в интервью: «У меня есть фотография, где моя слепая уже такса Чуня сидит на краю дивана и смотрит вниз. Чуня там похожа на Алёнушку». Когда облегчить её страдания стало невозможно, хозяин вызвал ветеринара. Тот выполнил процедуру и выставил счёт за усыпление — 11 050 рублей. Получалось, что смерть собаки обошлась всего на 50 рублей дороже, чем вся её жизнь. Поэт отдал врачу ещё тысячу сверху «за хлопоты».
Детективный мопс-хаус
Дарью Донцову трудно представить без мопсов — настолько, что даже её загородный дом давно называют «Мопс-хаусом». Эти собаки буквально вернули её к жизни. В 1998 году у тогда ещё никому не известной Агриппины Донцовой диагностировали рак четвёртой стадии. Прогнозы были самыми мрачными. Чтобы заглушить боль и страх на больничной койке, она начала писать свои первые иронические детективы. А когда болезнь наконец отступила, истощённой физически и эмоционально женщине подарили её первого мопса — Игуану (Ириску).
С тех пор мопсы в доме не переводились: Капа, Феня, Муля, Муся, Фира, Жози, Куки — все они пользуются безграничными привилегиями и спят исключительно в постели хозяйки. Из-за этого однажды случился курьёз: Донцовой приснился кошмарный сон, будто её закопали заживо и она задыхается под толщей земли. Проснувшись в панике, писательница обнаружила реальную причину «удушья»: на её голове спала мопсиха Капа, лицо полностью закрыла упитанная Муся, а остальные питомцы разлеглись на груди и ногах.
До мопсов у Донцовой жил питбультерьер Банди. Пёс отличался поразительным добродушием. Позже компанию мопсам составил британский кот Сан-Саныч. Поскольку воспитывали его три мопсихи (Капа, Феня и Муля), кот вырос с полной уверенностью, что он тоже собака: спит в общей корзине, требует собачий корм и игнорирует кошачьи игрушки. Но если собаки надоедают ему со своими нежностями, Саня без раздумий бьёт их лапкой по морде.
Внутренние кулинарные прозвища для собак — еще одна семейная традиция. Младших щенков в доме долгое время ласково именовали «кабачками» за их привычку лежать на полу неподвижными рядками. Однако, когда они подросли и округлились, пришлось поменять и прозвища — теперь писательница зовёт их исключительно «дынями-торпедами».
Своих любимцев Донцова увековечила в детской терапевтической серии «Сказки Прекрасной Долины». Когда домашние питомцы писательницы или её друзей уходят из жизни, она «переселяет» их в свои сказки. Впрочем, в сказочный литературный рай попадают вообще все псы, о которых Донцовой становится известно: поклонники уже давно присылают ей фотографии своих ушедших животных, чтобы она приютила их в Прекрасной Долине.
Подготовил Алексей Черников