Вопрос на первый взгляд издевательский и не серьезный. Конечно, главный орган для раздумий – это мозг. Гудящие как провода нейроны, синапсы, отделы. Это бесспорно. Мы не знаем какие там мысли у слонов, мышек, собак и прочих прекрасных зверушек, но если они есть – то только и исключительно благодаря мозгу.
А чем думает медуза? Мозга то у нее нет. Это еще один издевательский вопрос, но он притягивает следующий, уже серьезный: а что такое «думать»? Медуза способна на активные действия – говорит ли это о том, что она думает? Она охотится (как леопард и человек). Она спасается от других хищников и прочих опасностей (как все, кто умеет передвигаться, включая человека). И наконец: медуза способна к обучению. Попав два раза в неприятную ситуацию (допустим неприятно наткнулась на предмет одного цвета), в третий раз медуза активно постарается избежать подобной ситуации. Опыты, похожие, по сути, на опыты Павлова с собаками, подтверждают способность медуз к формированию устойчивых рефлексов и к ассоциативному обучению. Все это возможно благодаря нервным клеткам, разбросанным по всему телу медуз. Хотя телом то этот кисель назвать сложно… То есть медуза умеет активно взаимодействовать с окружающим миром, воспринимать его, каким-то образом обрабатывать информацию и формировать ответ. Строго говоря – это называется мышлением. Говоря НЕ строго – медуза думает. При помощи разбросанных по всему телу нервных клеток. Восприятие, осознание и формулирование ответа происходит благодаря нервным клеткам и связям между ними, а не благодаря работе мозга, как такового.
Хорошо. Но нырнем поглубже: чем думают одноклеточные?
На что способна инфузория?
Команда американских биологов под руководством Сэма Гершмана из Гарвардского университета провела эксперимент с инфузорией Stentor coeruleus. Этот одноклеточный организм живет в пресных водоемах, имеет трубкообразную форму, а длина его тела не превышает миллиметра. Питается эта зверушка так: на одном конце ее находится ротовой аппарат, снабженный ресничками, которые постоянно двигаются и создают ток воды. Вода с чем-то вкусненьким попадает внутрь трубки, где происходит фильтрация и поедание.
Еще у инфузории есть специальные сократительные волокна — мионемы. Если ее потревожить, то эти волокна-тросики укорачиваются, и вся клетка резко сжимается в плотный шарик. С одной стороны она так спасается от неприятностей, но с другой – фильтрация воды прекращается, и клетка рискует погибнуть от голода.
Иными словами, для Stentor coeruleus важно «не дергаться по пустякам». Способность отличать реальную угрозу от ложной тревоги – это критически важное свойство.
Гершман и его коллеги поместили несколько десятков инфузорий в чашку Петри и стали наносить сильные удары по ее дну. После удара инфузории сворачивались в комочек. Удары повторялись каждые 45 секунд (примерно столько времени требуется клетке, чтобы снова расправиться и вернуться к нормальной жизнедеятельности). И так 60 раз. И с каждым ударом все меньше клеток сворачивались. Инфузория привыкала к безопасному раздражению и переставала его замечать (как мы перестаем замечать тикание часов и плохие новости).
Но привыкание – это простейший вид ответа на внешнее раздражение.
А как насчет настоящего обучения и рефлексов в понимании Павлова?
Гершман и его коллеги усложнили эксперимент: теперь они за секунду до сильного (опасного) толчка давали слабый толчок, на который инфузория обычно не реагирует. Повторив несколько раз эти парные удары, инфузория начала делать то, на что способно разрушить все наши представления о истории жизни на земле и нервной системе. Клетка обучалась ожидать неприятностей и стала сворачиваться после первого же удара. Выработался стабильный рефлекс, как у собак в Павловских экспериментах, как он вырабатывается у нас с вами. Только без единой нервной клетки. Инфузория начала предвидеть будущее, выстроив ассоциативную последовательность.
Так чем же мы думаем?
Теперь этот вопрос из области чистой физиологии переходит в область философии.
У клетки нет ни мозга, ни нейронов, ни синапсов, а память есть, и ассоциативное обучение работает. Ряд контрольных экспериментов исключили случайности и подтвердили выводы ученых.
Возможно, то, что мы называем признаками нервной деятельности, связано с самыми базовыми химическими процессами в клетке. По крайней мере сейчас других кандидатов на роль мыслительной единицы у ученых нет. Что бы осознать это мы должны шагнуть куда-то за пределы нашего понимания процесса мышления.
Мы вынуждены предположить:
Может, мышление — это не свойство мозга, а свойство сложных систем?
Может, нейроны — это просто «удобный интерфейс» для того, что уже умела жизнь?
Так или иначе открытие гарвардских биологов указывает на древнее происхождение ассоциативного обучения. Сложные формы поведения могли появится за долго до появления первых многоклеточных организмов.
И еще
Приятно думать, что где-то в пруду сидит себе микроскопическое существо и надеется на что-то всеми своими молекулами. А над прудом ночь и звезды. То же со своими причудами, наверное.
Исследование можно почитать тут:
https://www.biorxiv.org/content/10.64898/2026.02.25.708045v1