— Варюша, иди к тёте Свете, тётя Света у нас добрая... Свет, ну не стой столбом, бери ребёнка. Тебе же всё равно по выходным делать нечего.
Светлана взяла Варю за липкую от печенья ладошку. Суббота, восемь утра, лестничная площадка. Золовка Марина стояла в дверях в новом плаще, за её спиной топтался шестилетний Кирюша с рюкзаком в виде акулы.
— Сумка вот. — Марина поставила у порога клетчатую сумку. — Там Варина кофта, если на даче холодно. Кирюше мультики не больше часа, у него глаза. И не корми их своими огурцами, у Вари от солёного щёки краснеют.
— Мы на эту субботу не договаривались, — сказала Светлана.
— А чего договариваться-то? — Марина улыбнулась широко, как кассир на открытии нового магазина. — Вы же всё равно на дачу едете. Детям воздух, вам веселье. Всё, я побежала, у меня дел вагон. Целую, зайчики!
Каблуки простучали по лестнице вниз. Внизу нетерпеливо гуднула машина — Виталик, муж Марины, ждал за рулём и наверх не поднимался никогда. Хлопнула дверь подъезда. Варя сунула палец в рот. Кирюша спросил, где планшет.
Из кухни выглянул Денис с чашкой.
— О, племяши приехали! Ну и отлично. Мы же всё равно туда едем, Свет, чего ты.
Пункт приёма детей работал по субботам с восьми ноль-ноль. Без обеда, без отпуска и без зарплаты.
Четыре месяца назад это называлось «один разочек». Марина тогда стояла на этом же коврике, прижимала руки к груди и моргала: Виталику дали путёвку от работы, два дня всего, ну когда ещё вырвемся, Светочка, ты же нас спасёшь. Светлана спасла. Через неделю «разочек» повторился — уже без путёвки и без «спасёшь», просто позвонили в дверь. Ещё через две Марина перестала подниматься на этаж: высаживала детей у подъезда и махала из машины рукой.
К сумке стал прилагаться список. Кефир только определённой марки — восемьдесят девять рублей за бутылочку, в «Пятёрочке» у дачи такого не было, Светлана возила из города. Творожки без сахара. «Не приучайте Кирилла к вашим макаронам». Когда Варя приехала в сандалиях с оторванным ремешком, Светлана купила новые, за тысячу четыреста в «Ленте». Марина сандалии заметила, повертела Варину ногу, кивнула: удобные. Про деньги не спросила.
Светлана работала бухгалтером, и у неё всё сходилось до рубля. За четыре месяца — почти тридцать тысяч своих на чужих детей. Кефир, творожки, сандалии, панамка, детские билеты на электричку туда-обратно. Не считая самих суббот и воскресений, которые не считались вообще ни у кого.
Денис за эти же семнадцать суббот освоил с племянниками ровно одну игру. Называлась она «идите к тёте Свете». Пока Светлана варила кашу на четверых и вылавливала Варю из бочки с дождевой водой, Денис сидел с удочкой на соседском пруду. Один раз он подержал обоих детей на руках — для фотографии. Фотографию Марина потом разослала всей родне: смотрите, какой дядя Дениска. Больше всех умилялась она сама.
К субботам постепенно стали прирастать будни. В среду Марина позвонила в обед: «Светик, забери Кирюшу с рисования, ты же с работы раньше выходишь, а я не успеваю». Светлана отпросилась у главбуха и забрала. Через неделю рисование превратилось в постоянное: среда, шестнадцать тридцать, «ну ты же всё равно рядом». Рядом — это сорок минут на автобусе в другую сторону.
А в мае была переписка про кроссовки. «Светик, купи Кирюше кроссовки к садиковской физкультуре, размер 31, я тебе сразу переведу, зашиваюсь совсем». Светлана купила, за две четыреста. Скинула фото чека. В ответ пришло сердечко. Перевод не пришёл никогда — а сообщение с обещанием так и висело в мессенджере, неудалённое. Светлана его не трогала. Бухгалтерская привычка: первичные документы не выбрасывают.
Однажды Светлана сказала мужу, что устала. Денис отставил тарелку и обиделся:
— Тебе что, жалко? Это мои родные племянники. Вечно ты к моим цепляешься.
Обижался он всегда одинаково — и виноватой из любого разговора выходила Светлана.
Забирала детей Марина по воскресеньям в десятом часу вечера. Обычно не поднималась — писала «мы внизу». В прошлое воскресенье поднялась. Приёмка товара шла строго.
— Почему Варя в этой футболке? Я другую клала. — Марина крутила дочь за плечи под лампой в прихожей. — Так, щёки. Щёки красные. Вы ей огурцы давали?
— Это она на солнце была, — сказала Светлана. — В огороде со мной.
— Надо было панамку.
— Панамка на ней и была. Я её купила.
Марина мимо ушей пропустила и прошла на кухню.
— Огурчики свои дай. И лечо. Вы же всё равно вдвоём не съедите. О, а это что, вишня? Вишню тоже давай, Кирюша любит.
— У Вари же от солёного щёки, — сказала Светлана.
— Так это Варе нельзя. А нам с Виталиком можно.
Три банки уехали в клетчатую сумку. «Спасибо» не уехало никуда.
Две недели назад был юбилей свекрови — Тамаре Павловне исполнилось шестьдесят пять. За столом сидело человек двенадцать: родня, соседка, тётка из Коломны. Марина в тот вечер работала на публику как заведённая.
— Мы с Денисочкой такие дружные, нам все завидуют! — Она обнимала брата за плечо. — И дети тётю Свету просто обожают. Правда, Кирюшенька?
Кирюшенька молча и методично выгребал ветчину из салата.
Тётке из Коломны Марина рассказывала другое, через стол:
— Я всё сама, вот этими руками. Никаких нянек, никаких бабушек. Я считаю: родила — воспитывай сама, а не спихивай.
Варя в этот момент сидела рядом в сандалиях из «Ленты» и в панамке, купленной там же.
— И одеваем сами, всё лучшее детям, — продолжала Марина, поворачивая Варину ногу к тётке. — Вот, сандалики ортопедические, я специально выбирала. Кирюше кроссовки к физкультуре брали, не какие-нибудь.
Светлана смотрела на «специально выбирала» и молчала. Чек на сандалии лежал у неё в приложении банка, чек на кроссовки — тоже. Тётка из Коломны одобрительно кивала: хорошая мать, хозяйственная.
Тамара Павловна разрезала торт — ленточку с ценником «519 руб.» с коробки так и не оторвали — и сказала громко, на весь стол:
— Светочка у нас безотказная. Своих-то бог не дал — вот и тренируется на Мариночкиных. Хоть какая-то радость женщине.
Стол не заметил. Стол жевал.
Светлана положила лопатку для торта на блюдо.
— Тренируюсь?
— Ну а как это назвать, — пожала плечами свекровь. — Дело житейское.
— Мам, ну что ты. — Марина рассмеялась колокольчиком. — Света же не обижается. Свет, ты же не обижаешься?
Светлана не ответила. Она передала тарелки по кругу и до конца вечера говорила только «передайте хлеб».
В четверг Светлана занесла свекрови таблетки от давления — Тамара Павловна жила через два дома и в аптеку ходить не любила. Дверь оказалась не заперта, из кухни орал телефон: свекровь всегда разговаривала по громкой связи. Слышала она плохо, а очки, чтобы попадать по кнопкам, теряла ещё чаще.
Голос Марины из динамика заполнял квартиру до самой прихожей.
— ...мам, ну я же не сумасшедшая няне платить. Ты знаешь, сколько няня выходного дня стоит? Десять тысяч за выходные! Сорок в месяц! За что, когда Светка бесплатная? Ей же в радость. Своих нет и уже не будет — пусть хоть с моими понянчится.
— Родная кровь — это святое, — поддакнула Тамара Павловна.
— Кровь не кровь, а сорок тысяч в кармане, — хохотнула Марина. — Мы с Виталиком в июле в Дагестан летим, на две недели. Детей Светке на дачу сгружу, я уже список продуктов начала. Она ещё спасибо скажет. Мам, ты опять по громкой, что ли?
— Да плохо я слышу, Мариночка, ты же знаешь...
Светлана поставила пакет с таблетками на тумбочку в прихожей и вышла. Дверь прикрыла беззвучно. Тамара Павловна так и не узнала, что та открывалась.
На лестнице между вторым и первым этажом Светлана постояла один пролёт. «Уже не будет» было сказано легко, между кефиром и Дагестаном, как про погоду. Она постояла — и пошла дальше. Дома достала блокнот и пересчитала ещё раз. Суббот — семнадцать. Воскресений — шестнадцать. Кефира, творожков, сандалий, панамки и электричек — двадцать девять тысяч восемьсот. Плюс сорок тысяч в месяц, которые Марина считала своей экономией. Арифметика сходилась.
В пятницу вечером позвонила Марина. Голос — мёд с горкой.
— Светик, солнышко, планы меняются. Я вам зайчиков сегодня привезу, к девяти, ладно? Виталику стол заказали, посидим с его отделом. И слушай, я чего ещё сказать хотела. Мы в июле в отпуск летим, дети у вас на даче поживут недельки две. Я тебе список скину, что покупать. Варе кефир ты знаешь какой.
Не спросила. Сообщила. Получив субботы, она уже забирала пятницы и июль целиком.
— Сегодня не получится, — сказала Светлана. — Завтра к восьми привози, как обычно.
— Ну хоть так, — великодушно вздохнула Марина. — А то я прямо не знаю, как всё успевать. Кручусь как белка.
Из комнаты выглянул Денис:
— Чего она хотела?
— В июле дети у нас на две недели.
— Ну и нормально. Мы же всё равно там. — Он ушёл к телевизору, потом крикнул: — А чего ты сумку достала?
Светлана стояла на табуретке у антресолей со спортивной сумкой в руках.
— Завтра узнаешь.
— Опять загадки. Вечно ты что-то устраиваешь, а виноватым потом я хожу.
Через час позвонила свекровь.
— Света, ты Мариночке в июле помоги, не выдумывай. Ей тяжело, у неё двое. А тебе чего — ты женщина свободная, детьми не связанная.
— Ага, — сказала Светлана.
— Вот и умница. Родня должна выручать. На том и держимся.
Светлана положила трубку и проверила расписание электричек.
В субботу она встала в семь. Джинсы, кроссовки, сумка у двери. Денис спал: его суббота начиналась в десять независимо от племянников.
В восемь ноль три позвонили в дверь. Марина — плащ, каблуки, сзади Кирюша с акулой и Варя с печеньем.
— Зайчики, к тёте... — Марина увидела кроссовки и сумку и осеклась. — А ты куда это с утра?
— Ой, как вовремя, — сказала Светлана. — Я тоже ухожу. Денис как раз ждал племянников. Он всё организует.
— В смысле — ты уходишь?
— Дел вагон. — Светлана мягко завела детей в прихожую, к вешалке.
Из ванной выглянул Денис — в трусах, с зубной щёткой во рту.
— Фто проифходит?
— Племянники приехали, — сказала Светлана. — Ты же всё равно на дачу едешь. Каша в шкафу, кефир на дверце. Варе — который зелёный.
Она взяла сумку и прошла мимо Марины. Та секунду смотрела то на брата, то на часы: маникюр был записан на девять, и маникюр победил.
— Ладно! — крикнула Марина уже в лестничный пролёт. — Денис! Ты понял? Кофта в сумке! Мультики не больше часа!
— Свет! — Это уже вслед, через перила. — А куртки где?! А во сколько электричка?!
— Денис всё организует, — сказала Светлана, не оборачиваясь.
Дача была её, мамина ещё — шесть соток в сторону Шатуры. Светлана доехала на электричке за двести шестьдесят рублей, открыла дом, поставила чайник и перевела телефон в беззвучный режим.
К обеду накопилось четырнадцать пропущенных и лента сообщений от абонента «Дениска».
«где каша какая каша их тут три пачки» — девять двенадцать.
«варя плачет что ей дать» — девять сорок.
«кирилл орёт что мультик не тот как этот планшет вообще» — десять пятнадцать.
«я не найду куртки и во сколько электричка» — десять тридцать.
«возьми трубку это не смешно» — одиннадцать ровно.
«ты специально да» — одиннадцать сорок.
В двенадцать пятьдесят сообщения кончились. Тишина означала, что вызвано подкрепление.
В час пятнадцать позвонила Тамара Павловна. Этот звонок Светлана взяла — специально вышла с ним на крыльцо.
— Ты что творишь?! — Свекровь даже на громкую ставить не пришлось, слышно было и так. — Мариночка в слезах, у неё все планы рухнули! Денис звонит, не знает, за что хвататься! Ты семью разваливаешь!
— Денис на даче? — спросила Светлана.
— Какая дача, он с детьми дома сидит, замотанный весь!
— Странно. Он семнадцать суббот говорил, что мы всё равно туда едем. Значит, и он едет. Пусть едет.
— Не ёрничай мне тут! Дети — это женское дело!
— Тогда пусть Марина и занимается. Она мать. Она сама говорила: родила — воспитывай, не спихивай. При вас говорила, на юбилее.
Тамара Павловна задохнулась и пошла по второму кругу про родную кровь. Светлана дослушала до слова «святое», сказала «ага» и вернулась к грядкам.
Она прополола две грядки, подвязала помидоры, собрала первую миску клубники и уехала шестичасовой.
У подъезда на лавочке дежурила тётя Люба с первого этажа.
— Свет, а твой-то в обед детей в машину грузил, — доложила она. — Кирюшка ревел на весь двор, кашей он его, что ли, довёл. Часа в два увёз. Обратно один вернулся, злю-ю-щий, со мной не поздоровался.
Дома кухня выглядела как место боевых действий. Пригоревшая каша в кастрюле. Лужа кефира на полу, уже подсохшая по краям. Три открытых пачки печенья. В комнате сам себе работал телевизор с мультиками — выключить его оказалось так же сложно, как включить нужный.
Денис сидел на диване, обиженный заранее, на всякий случай.
— Ну и что это было?
— Что именно?
— Ты меня подставила! Я им кашу — Варя такую не ест. Мультик включил — Кирилл орёт, что не тот. Варя в куртку не влезает, она ей мала, между прочим, ты в курсе вообще? Я что, должен был один с двумя детьми на электричке пилить?! Я позвонил Марине и отвёз. У неё, между прочим, маникюр сорвался и наращивание, она в бешенстве. Ты нас поссорила. Довольна?
— Ты же всё равно на дачу едешь, — сказала Светлана. — Ты это повторял семнадцать суббот подряд. Я решила один раз посмотреть, как ты едешь.
Денис открыл рот. Закрыл. Нашёлся:
— Это другое. Ты женщина, у тебя это само получается.
— Само, — повторила Светлана и стала отмывать кастрюлю.
Зазвонил её телефон. «Марина». Шнур зарядки был короткий, руки — в пене. Светлана ткнула громкую связь, не снимая телефона с подоконника.
— Светочка, солнышко. — Голос лился мёдом. — Ну что мы как дети, честное слово. Ну погорячились все, с кем не бывает. Мы же семья, мы же друг дружку выруча...
— Десять тысяч за выходные, — сказала Светлана.
Пауза.
— Что?
— Сорок в месяц. Ты сама маме посчитала, в четверг. У Тамары Павловны громкая связь, из прихожей всё слышно. Про бесплатную Светку слышно. Про Дагестан слышно. Про «своих уже не будет» — тоже.
Мёд кончился на середине фразы. Голос Марины переломился — из сладкого в визг, без всякого перехода:
— Да ты!.. Да кто ты вообще такая, чтобы мои разговоры!.. — и осеклась.
Поздно. Денис сидел в двух метрах от подоконника и слышал оба голоса сразу — воскресный, для родни, и настоящий. Маска не успела вернуться на место.
В трубке коротко задышали и бросили.
— Что она там посчитала? — спросил Денис.
— Няню, которую четыре месяца экономила на мне. Спроси у мамы. У неё громкая связь, ей можно.
— Ты всё выдумываешь. Марина не такая. Она просто закрутилась, у неё двое.
Светлана вытерла руки, взяла телефон и развернула экраном к мужу. Мессенджер, май. «Светик, купи Кирюше кроссовки, размер 31, я сразу переведу, зашиваюсь». Ниже — фото чека на две четыреста. Ниже — сердечко. Дальше — ничего.
— Это май, — сказала Светлана. — Хочешь апрель? Там кефир и рисование. Хочешь март? Там сандалии, которые она вчера тётке из Коломны показывала как «специально выбирала».
Денис смотрел в экран. Листать не стал.
— Ну и что теперь, — буркнул он. — Из-за каких-то кроссовок родню на порог не пускать. Мелочная ты, Свет. Вот из-за таких подсчётов семьи и разваливаются.
Он пробурчал что-то про «вы обе хороши» и ушёл в комнату — к телевизору, который всё ещё показывал мультики в пустоту.
Прошло три недели.
У Марины не изменилось ничего — в этом и была соль. Каждый четверг она писала Денису «вы же на дачу в субботу?», раз в неделю прилетало и Светлане: то «я вообще-то на тебя обиделась», то «Светик, ну хватит дуться, Варя скучает», то просто список кефира — на автомате, по привычке. Отвечала на все сообщения тишина. Дочь тёти Любы жила с Мариной в одном дворе, так что сводки поступали исправно: по субботам к Марининому подъезду теперь приходила няня. Десять тысяч за выходные — та самая сумма, которая четыре месяца считалась несуществующей. Дагестан переехал на сентябрь и ужался до недели. Соседкам Марина рассказывала, что справляется сама, вот этими руками.
Тамара Павловна позвонила один раз:
— Родную кровь не бросают, Света. Я в тебе ошиблась.
— Бывает, — сказала Светлана и положила трубку.
Денис две субботы демонстративно обижался и спал до одиннадцати. На третью заглянул на кухню и спросил, когда поедем на дачу вместе, а то клубника же отходит.
— Когда соберёшься сам, — сказала Светлана. — Каша в шкафу.
В пятницу вечером Светлана купила билет на утреннюю электричку. Один.