Потом Нина будет вспоминать это утро и пытаться понять, было ли в нем хоть что-то, что могло ее насторожить. Какой-нибудь знак. Слово, сказанное не тем тоном. Взгляд, задержавшийся на секунду дольше обычного.
Но нет. Утро было самым простым. Позже Нина будет бояться именно этой «обычности».
Даня ел кашу и болтал ногами под столом. Ему было восемь, он учился во втором классе и уже второй месяц ходил после уроков не домой, а к бабушке в библиотеку. Оля написала заявление директору: после занятий ребенок выходит сам, идет по утвержденному маршруту до школьной остановки, а там его встречает Нина Сергеевна.
В маленьком Белореченске так делали многие. Школа, остановка, библиотека, двор. Все рядом. Все свои.
На шее у Дани болтался диктофон-брелок – маленький, китайский, с облезающей серебряной краской. Нина подарила его на день рождения, когда Даня объявил, что будет следователем.
В школе он прятал брелок в тайный кармашек пенала, чтобы учительница не отобрала, а дома снова вешал на шею.
– Баб, а в «Березке» правда автобусы стоят? – спросил он, облизывая ложку.
– В какой еще «Березке»?
– Ну лагерь старый. За Белой Речкой. Григорий Палыч вчера сказал, что там раньше был пионерский лагерь, а теперь все заросло. И автобусы ржавые стоят. Звал с ним поехать, посмотреть.
Нина поставила перед ним чашку с какао.
– Слушай меня внимательно. Никуда с Григорием Палычем ты не едешь. И вообще ни с кем. Даже если человек знакомый. Даже если говорит, что мама разрешила.
– Я понял.
– Не «понял», а повтори.
Даня вздохнул так, как умеют вздыхать только восьмилетние мальчики, которым взрослые мешают жить.
– Никуда ни с кем не еду. Жду тебя у школы.
Григория Палыча в Белореченске знали все. Раньше он водил школьную маршрутку, потом работал при автопредприятии: возил пенсионеров в поликлинику, доставлял списанную мебель, помогал волонтерам с перевозками. Мужчина надежный, спокойный, его всегда звали, если нужно отвезти старушку на памятное место или поднять шкаф на пятый этаж.
Нина и сама несколько раз ездила с ним в районную больницу. Он открывал ей дверь, подавал руку и говорил:
– Осторожно, Нина Сергеевна. Ступенька высокая.
В тот день у Нины был укол в поликлинике. Давление последние недели скакало, терапевт назначил курс – десять уколов через день. В два часа Нина позвонила Дане.
– Зайчик, я задерживаюсь. Подожди меня у школы. Прямо у входа. Не на остановке.
– Ладно, баб.
– Даня, повтори.
– У входа. Не на остановке.
Она стояла в очереди между двумя женщинами, которые обсуждали рецепт кабачковой икры. За окном было тепло. Сентябрьское солнце ложилось на линолеум желтыми квадратами.
Нина вышла из поликлиники в два тридцать пять. Автобус подошел быстро. Через пятнадцать минут она уже была у школы.
У входа Дани не было.
Она обошла крыльцо, двор, спортивную площадку, заглянула за мусорные баки. Позвонила Дане. Телефон не отвечал. Позвонила еще раз. И еще.
Потом зашла к охраннику.
– Даня Кузнецов когда вышел?
Охранник открыл журнал.
– В четырнадцать ноль пять. Как обычно.
– Один?
– Один.
Нина несколько секунд смотрела на журнал и не понимала, почему черные цифры на белой бумаге вдруг стали такими важными.
Потом позвонила дочери.
– Оля, Дани нет у школы. Он не у тебя?
– Как нет?
Голос Оли стал тонким, как бывает, когда человек еще не напуган, а только готовится к этому.
– Мам, ты его потеряла?
– Я задержалась. Он ушел. Звони его друзьям. Я звоню в полицию.
– Ты должна была прийти вовремя!
– Оля, потом. Сейчас звони всем.
Нина отключилась и набрала 112.
***
Полиция не отмахнулась. Нина потом будет думать об этом с благодарностью: дежурный не сказал «подождите, может, загулял», не стал объяснять про трое суток, не предложил перезвонить утром. Он выслушал, записал приметы и сказал:
– Оставайтесь у школы. Наряд выезжает.
Через сорок минут во дворе стояла патрульная машина, а рядом со школьной дверью следователь в гражданском, молодой мужчина с усталыми глазами, смотрел запись с камеры.
На экране Даня вышел в четырнадцать ноль пять. Постоял у крыльца. Посмотрел налево, потом направо. Потом пошел к остановке, где была скамейка.
Нина смотрела и думала: я же сказала ему ждать у входа. Но ему было восемь. У входа стоять скучно, а на остановке скамейка, объявления, люди, машины.
Через три минуты Даня вышел из зоны обзора. Просто шагнул за край кадра.
Ближайшая городская камера стояла на перекрестке в ста пятидесяти метрах. Даня на ней не появился. Значит, он исчез между школьной остановкой и перекрестком. Сто пятьдесят метров. Три минуты ходьбы.
– Его кто-то посадил в машину, – сказала Нина.
Следователь не спорил.
– Проверяем всех, кто проезжал в этот промежуток. Камера на перекрестке зафиксировала семнадцать машин. Еще есть служебный проезд за магазином, он в кадр не попадает. Его тоже отработаем.
– Он бы не сел к чужому.
– Значит, смотрим знакомых. Родственников, соседей, водителей, работников школы. Всех, кому ребенок мог поверить.
Нина кивнула. В голове вспыхнуло утреннее «Григорий Палыч сказал», но мысль была такой страшной и такой нелепой, что она не удержалась. Рассыпалась. Григорий Палыч? Он возил пенсионеров в больницу. Его весь город знал.
Она сказала только:
– Он доверчивый. Если взрослый скажет, что мама разрешила, он может поверить.
Следователь записал.
К вечеру опросили водителей, соседей, работников школы, родителей одноклассников. Проверили гаражи у школы, подвалы, подъезды, кусты за стадионом. Ничего.
Оля сидела на кухне и плакала зло, тихо, сжав зубы.
– Мам, ну как? Как это случилось?
– Я была в поликлинике.
– Ты должна была забрать его вовремя.
Нина не ответила. Не потому, что ей нечего было сказать. Просто все, что она могла сказать, было правдой, а правда не помогала.
На столе стояла Данина кружка с отколотым краем. На дне подсохло молоко. Нина не могла заставить себя вымыть эту кружку. Пока она стояла на столе, казалось, что Даня еще где-то рядом.
Сейчас вернется, схватит печенье.
***
Звонок раздался в девять вечера. Номер был незнакомый.
– Алло?
Тишина. Потом дыхание – частое, детское.
– Баб...
У Нины на секунду потемнело в глазах.
– Даня? Данечка, это ты?
– Баб, он сказал, ты мне разрешила... Мы в Бер...
Шорох. Чей-то глухой голос вдали. Связь оборвалась. Нина перезвонила. Абонент недоступен.
Оля стояла в дверях кухни.
– Мам?
– Это был Даня.
Через минуту Нина уже говорила со следователем.
Сим-карту пробили не сразу. Она оказалась оформлена на Кузьмина Петра Ивановича, 1937 года рождения, человека, которого давно нет. Следователь коротко объяснил, что такие номера всплывают через серые салоны и перекупщиков. Оформляются на старые паспортные данные, на людей, которых уже нет, на подставных. По одной симке владельца не найдешь.
Но вышка дала сектор: Белая Речка. Лес, старая весовая лесхоза, заброшенный пионерлагерь «Березка», гаражи у трассы и несколько полупустых деревень.
– Наряды уже выехали к поворотам, – сказал следователь. – Дорогу на выезд перекроем. МЧС и кинологи будут на месте к пяти утра, как только дадут технику и собаку.
– К пяти утра? Он же там сейчас.
– Нина Сергеевна, волонтеры уже едут. Но полноценно прочесывать все место сможем начать только с техникой и кинологами. Там провалы, колодцы, сгоревшие корпуса.
– «Березка», – сказала Нина.
– Что?
– Даня сказал: «Мы в Бер...» Утром он спрашивал про лагерь «Березка». Григорий Палыч ему рассказывал.
Следователь замолчал.
– Фамилия Григория?
– Карпов. Григорий Павлович. Бывший водитель школьной маршрутки. Сейчас при автопредприятии.
– Он мог подойти к ребенку?
– Даня его знает. Если бы он сказал: «Бабушка разрешила», Даня мог пойти с ним.
– Я понял. Никуда не уезжайте. И если он появится рядом с вами или позвонит, сразу сообщите мне.
Через двадцать минут следователь перезвонил.
– Григория Карпова дома нет. Телефон выключен. На автопредприятии сказали, что днем он уходил за накладными на минут двадцать. Механик подтвердил, что точного времени не засекал. Его служебного микроавтобуса нет на стоянке.
Нина держала телефон и чувствовала, как пальцы становятся холодными.
– Это он.
– Пока это версия. Но версия рабочая. Мы передали ориентировку.
Оля уже звонила координатору поискового отряда.
– Я поеду, – сказала она.
– Ты останешься у телефона, – ответила Нина.
– Это мой сын.
– Поэтому и останешься. Если он снова позвонит, он будет звонить тебе или мне. Следователь сказал: один человек должен быть в штабе и сразу принимать звонки. Я поеду, а ты будешь там, где связь.
Оля хотела возразить, но не смогла. Страх иногда не спорит. Он только дышит.
К одиннадцати вечера у поворота на Белую Речку собрались волонтеры: двенадцать человек в оранжевых жилетах, с фонарями, рациями и термосами. Координатор, женщина с короткой стрижкой и голосом, привыкшим командовать, разложила карту на капоте машины.
– Сектор большой. Первая группа – гаражи и дорога к деревне. Вторая – старая весовая и просека. Третья – «Березка». Без самодеятельности. В здания не заходить по одному. Связь проверять каждые десять минут.
Нина поехала с третьей группой: Андрей, высокий мужчина лет сорока, и Вера, медсестра из районной больницы. Четвертого не брали. Координатор сказала прямо:
– Чем меньше людей в аварийном корпусе, тем меньше потом вытаскивать.
Нина ничего не ответила. Она думала только об одном: «Мы в Бер...»
***
«Березка» стояла за Белой Речкой, в низине, где лес подступал к дороге почти вплотную. Когда-то здесь был пионерский лагерь: корпуса, столовая, медсанчасть, линейка с ржавым флагштоком. Потом лагерь закрыли, часть зданий сгорела, часть разобрали на кирпичи, а остальное заросло травой и молодыми березами.
Нина знала это место. После института она два лета работала здесь вожатой. Тогда медсанчасть была белая, с зелеными рамами, а возле входа росли георгины. Теперь от георгинов не осталось ничего. Только темный прямоугольник здания, проваленная веранда и запах сырости.
Рация трещала, связь то появлялась, то пропадала. Андрей светил фонарем под ноги.
– Здесь кто угодно шею свернет.
У старого корпуса Нина заметила синюю полоску у бетонной ступеньки. Наклейка. Маленький кусок наклейки с медвежьей лапой. Такая же была на Данином пенале.
– Это его, – сказала она.
Вера сразу подняла рацию.
– Третий маршрут вызывает штаб. У медсанчасти нашли предмет, похожий на вещь ребенка. Нужна полиция сюда.
Рация ответила хрипом.
– Не слышит, – сказал Андрей. – Надо к дороге. Там берет.
– Идите, – сказала Нина.
– Вы с нами.
Из медсанчасти донесся звук. Не крик. Не слово. Короткий кашель, потом будто кто-то задел железо.
Нина шагнула к двери.
– Там ребенок.
– Нина Сергеевна, стойте.
– Бегите к дороге. Вызывайте всех сюда.
Андрей выругался, но Вера уже тянула его назад.
– Две минуты туда, две обратно. Мы вызовем. Не заходите глубоко!
Нина не пообещала и толкнула дверь медсанчасти.
Внутри пахло плесенью, мокрым деревом и старой гарью. Луч фонаря выхватывал облупленные стены, разбитую плитку, перевернутую кушетку. Где-то капала вода.
– Даня, – позвала Нина. – Данечка.
Из-за шкафа выглянуло лицо.
Не Данино.
Мальчишка был худой, с длинными волосами, в чужой большой куртке. Лицо серое, глаза огромные.
– Вы бабушка? – прошептал он.
– Чья?
– Дани.
Нина присела, чтобы не нависать над ним.
– Где Даня?
– Он увел. Палыч. Он понял, что его телефон пропал.
– Какой телефон?
– Старый. Из бардачка. Я Дане дал. Он номер ваш помнил.
У Нины похолодела спина.
– Как тебя зовут?
Мальчик сглотнул.
– Саша.
– Саша из Новоселок?
Он кивнул.
Пять лет назад в Новоселках пропал мальчик. Тогда говорили разное: сбежал от пьющей матери, сел в попутку, утонул, уехал с дальнобойщиками. Искали долго, потом все тише, потом почти перестали.
Мать его запила еще сильнее. Через год о Саше вспоминали только в годовщину.
А он стоял здесь.
– Он говорил всем, что я племянник его сестры, – прошептал Саша. – Дом там, за Заречным. Соседей почти нет. Он меня не выпускал. Если кто приезжал, запирал в подполье. Сказал: мать тебя бросила, милиция не ищет, кому ты нужен.
Нина протянула руку, но Саша дернулся, и она остановилась.
– Даня жив?
– Жив. Он его к машине повел. Сказал, надо уезжать.
В этот момент снаружи что-то глухо хлопнуло. Дверь медсанчасти дернулась и закрылась. Щелкнул засов.
Саша побледнел. продолжение в Премиум, так как в свободном доступе по правилам Дзена такое публиковать нельзя