— Саша, Саша… Попомни мои слова. С тобой они поступят точно так же. Если не хуже.
Хрущёв произнёс это тихо, почти на ухо. И вышел из зала заседания, не попрощавшись.
Октябрь 1964 года. Только что завершился исторический пленум, снявший Никиту Сергеевича со всех постов. Члены ЦК ещё переговаривались, атмосфера была праздничной — пришло новое время. Александр Шелепин попытался изобразить улыбку. Но все, кто стоял рядом, почему-то увидели в ней не торжество победителя, а растерянность человека, которому только что сказали что-то важное.
Хрущёв знал, что говорит.
В то время мало кто сомневался: следующим вождём СССР станет именно Шелепин. Его называли «железным Шуриком». За глаза, но без иронии — с уважением. Алексей Аджубей, зять снятого Хрущёва, потерявший пост главного редактора «Известий», повторял в кругу близких как мантру: Брежнев временная фигура, не пройдёт и года, как придёт Шелепин.
Аджубей не был обиженным неудачником. Он был наблюдателем. И тогда многие — и внутри страны, и за её пределами — думали так же.
И вот тут история делает кое-что интересное.
Человек с идеальной позицией проиграл. Не на выборах, не в открытом противостоянии. Тихо, методично, почти незаметно. По одному ходу за раз.
Шелепин прошёл путь, о котором другие только мечтали. Второй, затем первый секретарь ЦК ВЛКСМ — целое поколение партийных руководителей республиканского и областного уровня вышло оттуда и смотрело на него с симпатией. Потом — председатель КГБ. Потом — одновременно секретарь ЦК, заместитель председателя Совета министров и председатель Комитета партийно-государственного контроля.
Этот комитет был не просто ведомством. Он мог проверять любые организации и структуры — вплоть до милиции и самого КГБ. Всесильный инструмент в руках всесильного человека.
На посту председателя КГБ он оставил своего человека — Владимира Семичастного, близкого друга и соратника ещё по комсомольским годам. Если кто-то из первых лиц союзной республики приезжал к Брежневу — он обязательно заходил и к Шелепину. И наоборот. Две орбиты пересекались постоянно.
Казалось бы, на этом расклад должен был стать очевидным.
Но Брежнев не спорил. Он думал.
В декабре 1965 года Леонид Ильич протолкнул на Политбюро один-единственный вопрос: упразднить Комитет партийно-государственного контроля. Решение поддержали. Никто из окружения Шелепина не предвидел этого манёвра. Кресло качнулось.
Апрель 1967 года. Директор ТАСС Дмитрий Горюнов заменён на Сергея Лапина — человека Брежнева. Главный источник информации о положении в стране и мире теперь в руках лично преданного человека. Говорят, Лапин любил начинать важные разговоры одной фразой: «Я вчера обедал с Леонидом Ильичом…» Возразить после этого могли лишь те, кто успел позавтракать или поужинать с Ильичом. Таких было немного.
Через месяц — Семичастный. Освобождён от должности председателя КГБ. Направлен в Киев заместителем председателя Совмина Украины. Сорок три года, большой политики больше не видел.
Это не случайность. Это закономерность.
В коридорах власти пошли слухи — якобы «комсомольцы» готовятся к захвату. Историки не располагают документами, подтверждающими, что эти слухи кто-то целенаправленно запустил. Но факт остаётся фактом: около тридцати человек из окружения Шелепина — по некоторым данным — в разное время отправились послами в малозначимые и далёкие государства. По одному. Тихо.
Шелепин и сам давал поводы.
Он говорил, что высшее руководство оторвалось от масс. Был демонстративно щепетилен — не принимал подачек, за всё платил сам. Членов Политбюро это раздражало сначала осторожно, потом — открыто. А когда он предложил коллегам перестать награждать самих себя, задел за живое по-настоящему.
Назовём вещи своими именами: человек, который отказывается играть по правилам кормушки, в системе кормушки долго не живёт.
Финальный ход был классическим.
Брежнев вызвал Шелепина к себе. Предварительно заручился поддержкой Суслова — главного идеолога партии. И сказал примерно следующее: ситуация в профсоюзах непростая, только ты, Александр Николаевич, со своим опытом и авторитетом, можешь там навести порядок. Как ты относишься к тому, чтобы возглавить ВЦСПС?
Шелепин понял всё сразу. Это было предложение, от которого нельзя отказаться. Брежнева не интересовали никакие профсоюзы.
Ирония в том, что профсоюзы при Шелепине действительно ожили. Профкомы на производстве начали разговаривать с администрацией на равных, отстаивать интересы рабочих. Человека, которого убрали под видом заботы о рабочем классе, рабочий класс впервые за долгое время почувствовал.
Но большой политики он больше не касался.
Вот в чём парадокс, который я не могу выбросить из головы. Шелепин имел всё: аппаратный ресурс, лояльных людей на ключевых постах, репутацию человека с принципами. В системе, где принципы были редкостью, это казалось преимуществом.
Оказалось — ловушкой.
Именно принципиальность сделала его предсказуемым. Именно честность оттолкнула тех, кто привык брать. Именно прямота исключила манёвр. Брежнев не был ярче, не был умнее, не имел такого аппаратного веса. Но он умел ждать, умел быть удобным и умел не торопиться.
А Шелепин умел быть правым. В советской системе это оказалось слабостью.
Хрущёв знал, что говорит, когда шептал «если не хуже». Он сам прошёл через это. Он видел, как работает машина, которую помогал строить. И он видел, что «железный Шурик» — при всей своей силе — не понимает одного: в этой игре козыри ничего не стоят, если ты не умеешь блефовать.