Я не претендую на академическую теорию Лавкрафта. Скорее это рабочая оптика: попытка объяснить, почему его тексты могут казаться не только пугающими, но и странно красивыми.
Главный вопрос для меня такой:
почему человеку может быть эстетически приятно сталкиваться с тем, что невозможно полностью понять?
Мне кажется, у Лавкрафта это работает через простую цепочку.
Сначала он создаёт объект, который трудно классифицировать. Потом мозг не может быстро собрать понятную модель. Возникает перегрузка. А поскольку всё происходит в безопасном режиме чтения, эта перегрузка переживается не только как страх, но и как эстетическое удовольствие.
Первое понятие, которое здесь напрашивается, — литература сопротивления категоризации.
Лавкрафтовские существа редко укладываются в привычные категории. Это не просто «монстр», не просто «демон», не просто «инопланетянин». В «Данвичскомужасе» существо одновременно родственное и нечеловеческое, телесное и почти невидимое, деревенски-конкретное и космически-чужое. Его невозможно спокойно назвать — а значит, невозможно приручить через название.
В «Хребтах безумия» сопротивление категоризации работает иначе. Там перед нами не просто страшные существа, а целая нечеловеческая цивилизация: древняя, разумная, биологически чужая, архитектурно непостижимая. Она не помещается в удобную схему «зло напало на людей». Скорее люди случайно нашли следы мира, который существовал задолго до них и вообще не нуждался в человеке как в центре истории.
И здесь возникает второе понятие —
эстетика когнитивной перегрузки.
Лавкрафт перегружает не количеством событий, а масштабом несоизмеримости. В «Хребтах безумия» геология, история, биология, мифология и архитектура складываются в слишком большую картину. Сознание пытается собрать модель, но модель расползается.
В «Крысах в стенах» перегрузка идёт не через космос, а через глубину прошлого. Род, дом, подземелье, наследственность, животное и человеческое наслаиваются друг на друга, пока привычная идентичность героя не начинает разрушаться. Ужас здесь не только в том, что скрыто под домом, а в том, что под человеческим может обнаружиться нечто гораздо более древнее и тёмное.
Поэтому Лавкрафт пугает не только монстрами. Монстра ещё можно представить. Гораздо страшнее — и эстетически сильнее — столкновение с тем, что не помещается в человеческий порядок.
Мне кажется, именно поэтому его тексты иногда оставляют после себя не обычный страх, а странное чувство холодного восхищения. Лавкрафт не даёт готовую картинку ужаса. Он создаёт ситуацию, в которой сам разум сталкивается с пределом своих категорий.
И, возможно, именно эта встреча с непостижимым — под контролем, на страницах книги — делает космический ужас не только пугающим, но и красивым.