Дождь барабанил по карнизу, заливая маленькую кухню серым, беспросветным светом. Лариса Александровна и Наташа сидели друг напротив друга, как два памятника ушедшей эпохе. Тишина была такой плотной, что, казалось, ее можно резать ножом. В воздухе висел запах валерьянки и безнадежности.
Первой не выдержала Лариса Александровна. Она стукнула ладонью по столу так, что подпрыгнули чашки.
— Ну что, Наталья? Допрыгалась? Довольна теперь?
Наташа подняла заплаканные глаза. Тушь размазалась, превратив ее лицо в трагическую маску.
— Я… я не знала, мама.
— «Не знала»! — передразнила свекровь, и в ее голосе зазвенел металл. — А я тебе что говорила? «Наташа, не пили Борюсика, не гноби за каждую копейку, за каждый лишний час на работе». Он же мужик, понимаешь? Ему свобода нужна. Он как воздушный шарик — чуть пережмешь нитку, сразу в небо улетит. Сбежал наш Борюсик. Сбежал, сердешный, в неизвестность.
— Мама, я же люблю его... Просто устала. Устала, что он вечно в гараже, вечно с друзьями, что ему на нас, на детей, наплевать! — взорвалась вдруг Наташа, сжимая в руках мокрый платок. — Я хотела, чтобы он дома был! С нами!
— Хотела она! — Лариса Александровна вскочила, высокая и прямая, как штык. — А чего хотел он, ты спросила? Ты его так «залюбила», что он теперь неизвестно где! Под дождем этим проклятущим! Без зонта, без денег, я посмотрела — кошелек его на тумбочке лежит. В пижамных штанах ушел, душа моя!
Наташа всхлипнула, представив эту картину. Белая попа Бориса, мелькающая в свете фонарей, удаляющаяся в неизвестность. Это было бы смешно, если бы не было так страшно.
— Это я виновата, — проскулила она, раскачиваясь на табурете. — Это я его довела.
— Хватит сырость разводить! — рявкнула Лариса Александровна стальным голосом, но в глазах ее тоже блестели слезы. — Соплями горю не поможешь. Искать надо! Немедленно! Вставай, размазня!
— А вдруг он... вдруг он у этой... Светки? — тихо спросила Наташа, ревность на мгновение пересилила отчаяние.
— У Светки?! Да на кой он ей нужен, дурехе рыжей, с пятью детьми? — Лариса Александровна уже натягивала дождевик прямо поверх халата. — Нет, Наталья, Светка тут ни при чем. Тут наша вина. Общая. Пошли, пока он под поезд не попал или, не дай бог, с моста не сиганул.
Это отрезвило обеих. Через минуту две сгорбленные фигуры вышли из подъезда в стену дождя. Свекровь и сноха, бывшие враги, теперь шли плечом к плечу, объединенные одной бедой — пропажей Борюсика. Холодная луна изредка выглядывала из-за туч, освещая их путь бледным, мертвенным светом. Слышался лишь шум ливня и хлюпанье промокших тапок по лужам.
— Боря! Борюсик! — кричала Лариса Александровна, прижимая руки к груди.
— Боря, прости! Вернись! — вторила ей Наташа, шлепая по грязи.
Тем временем в другом конце двора, в квартире той самой Светки, куда Борюсик пришел без всякого умысла, просто чтобы переждать грозу, творилось невообразимое. У Светки были ключи от его гаража, он зашел их забрать да так и остался.
Митька, Витька, Петька, Федька и маленькая Леночка — дети Светки от первого брака — окружили Борю плотным кольцом. Они скакали по дивану, рискуя сломать ему ноги, и орали так, что звенело в ушах.
— Ура! Папка пришёл! — кричал рыжий Митька.
— Настоящий папка! С усами! — вторил ему конопатый Петька.
— Он нас на плечах покатает! — визжал Витька, повиснув на правой руке Бориса.
— И мамку нашу поцелует! — добавила Леночка, хлопая в ладоши.
Боря сидел посреди этого хаоса, ошеломленный, но странно умиротворенный. Здесь его не пилили за разбросанные носки, не требовали зарплату, не заставляли выносить мусор. Здесь ему были рады просто так.
— Погодите, мужики, — прохрипел он, пытаясь усадить их рядом. — Я вам не папка. Папка ваш в командировке. Я так... зашел на огонек.
— Не уходи! — заголосили дети хором, и от этого гомона у Бориса дрогнуло сердце.
Он вдруг подумал о своем доме. О вечно недовольной Наташе, о суровой, но справедливой маме. Что они сейчас делают? Ищут его? Или радуются, что тиран сбежал? Он представил, как они там воюют, и скупая мужская слеза скатилась по его небритой щеке, запутавшись в трехдневной щетине.
— Папка плачет! — закричал Федька. — Ему больно! Мамка, дай чекушку!
— Нет, ягодка моя, это не от боли, — прошептал Боря, глядя на эту ораву. — Это я от счастья... Или от горя. Сам не пойму.
Он понял одно: бегство — это еще не свобода. Свобода — это понимать, кто тебя ждет. И кажется, в его жизни произошла чудовищная путаница, в которой теперь предстояло разобраться. А пока он просто сидел на старом скрипучем диване, гладил по голове чужих детей и слушал, как дождь за окном оплакивает его сбежавшую мужественность.