Это не тоска. Тоска — это нечто иное: тихая, завывающая мелодия, под которую можно позволить себе плакать, глядя на монотонный дождь за окном. Это светлая грусть, имеющая свой предел и свою сладость. То, что грызёт меня изнутри, не имеет ничего общего с этой возвышенной печалью. Это тупая, саднящая боль, похожая на фантомную конечность, которой давно нет, но нервные окончания в этой культе продолжают кричать от фантомного ожога, от несуществующего, но невыносимо реального спазма. Я пытаюсь понять, почему эта рана до сих пор сочится вязким гноем обиды и едкой горечи, хотя тот, кто её нанёс, не просто ушёл, а методично и окончательно вычеркнул меня из своей жизни, словно я был лишь опечаткой в черновике.
Я пытался забыть. Я строил вокруг этого воспоминания глухую, титановую стену из бесконечных повседневных дел, из суетливой двихухи большого города. Я загружал свой мозг терабайтами бесполезной информации, заставлял тело изнывать от предельной усталости надеясь, что физическая боль, это чистое и честное страдание мышц, вытравит эту сложную, иррациональную душевную муку. Но это всё равно что пытаться потушить бушующий лесной пожар ледяной водой из одного-единственного стакана. Память — это упрямый и коварный зверь. Она находит крошечную, незаметную лазейку в самый неподходящий момент: в случайном, едва уловимом запахе парфюма на улице, в мимолётном повороте головы незнакомца в трамвае , в одном-единственном аккорде песни, звучащей из проезжающей машины. И тогда моя титановая стена с оглушительным грохотом рушится в пыль, и я снова падаю в эту бездонную, ледяную бездну прошлого.
Я пытался заменить. Я окружал себя новыми лицами, создавал сложную и убедительную иллюзию бурной социальной жизни. Я впускал в свой мир людей, которые были искренне готовы дарить мне своё тепло и безраздельное внимание. Но это было похоже на жалкую попытку поставить заплатку из дешёвой синтетической ткани на бесценный старинный шкаф ручной работы. Эти новые связи казались плоскими, картонными, лишёнными объёма и настоящей текстуры. Я смотрел на этих людей и с обречённой ясностью понимал: они — лишь бледные тени на стене пещеры, а я всё ещё ищу тот единственный ослепительный свет, который меня одновременно и обжёг, и сделал зрячим. Я непроизвольно сравнивал их с тем, кто мне безразличен, и это сравнение всегда было убийственно не в их пользу. Как можно заменить испепеляющее полуденное солнце тусклой комнатной лампочкой? Свет есть, он позволяет не споткнуться в темноте, но он совершенно не греет.
Я пытался заглушить. Я топил эту боль в мутных, ледяных водах алкоголя и в эфемерном химическом забытьи. На короткое время мне действительно удавалось анестезировать душу, погрузить её в ватный вакуум безразличия ко всему на свете. Но это была лишь иллюзия покоя, за которую приходилось платить непомерно высокую цену. Утром похмелье возвращалось не только к телу в виде тошноты и дрожи в руках, но и к разуму, принося с собой острое, как бритва, осознание реальности. Боль никуда не девалась; она просто затаивалась на самом дне души, как хищник в засаде, чтобы с утроенной яростью наброситься на меня при первом же пробуждении.
Почему же мне так плохо? Дело даже не в ней самой. Дело в том выжженном дотла пепелище моей собственной личности, которое она оставила после себя. Она была подобна ядовитому плющу: медленно и незаметно обвила меня своими лианами под видом заботы и любви, впилась ядовитыми шипами глубоко под кожу и методично пила мои жизненные соки до последней капли, пока я был ей нужен или просто интересен. А потом она просто отцепилась и ушла по своим делам, ушла к новой жертве , оставив после себя лишь голые, окровавленные ветви моей привязанности и чёрную, потрескавшуюся от жара землю там, где когда-то цвёл пышный сад надежды.
Эта боль — это не тоска по человеку. Это гораздо более глубокая рана — это боль от предательства самого себя. Это горечь от запоздалого осознания того, сколько бесценного времени и душевных сил я потратил на то, чтобы заслужить холодное равнодушие того, кто изначально не был способен оценить мою любовь по достоинству. Это уродливый шрам на сердце от того факта, что я позволил так с собой поступить. И пока этот шрам не зарубцуется окончательно грубой соединительной тканью опыта, пока я не научусь жить с этой пустотой внутри как с неотъемлемой частью своей истории, а не как с открытой кровоточащей раной, эта боль будет моим верным спутником. Она — горькое и жестокое напоминание о том, что я был живым и уязвимым настолько, чтобы позволить кому-то оставить такой глубокий след в моей душе.