Наталья вошла в комнату бесшумно, по-хозяйски. Лариса Александровна стояла на подоконнике, вцепившись побелевшими пальцами в раму. Ветер на двенадцатом этаже трепал подол ее старого фланелевого халата в мелкий цветочек. Пожилая женщина балансировала на грани, зажмурившись, и шептала что-то похожее на молитву, борясь с желанием шагнуть назад, в пыльную безопасность комнаты.
— Красивый вид, правда? — голос Натальи прозвучал буднично, даже ласково. — Дворник как раз листву метет. Романтика.
Лариса Александровна вздрогнула и приоткрыла один глаз.
— Наташа... Ты? Ты пришла. Господи, я думала, ты с Борей в гараж пошла.
— Мы быстро. Решили, что тебе нельзя сейчас одной быть. Мало ли что. Депрессия — штука серьезная. А ты, я смотрю, уже и проветриться решилась кардинально?
В коридоре послышались тяжелые шаги и хлопок открываемого холодильника. Это пришел Борис. Он возник в дверном проеме комнаты с бутылкой «Жигулевского» и усталым лицом человека, у которого выходной прошел наперекосяк.
— Мам, ну ты чего опять устроила? — протянул он, сковыривая пробку. — Пенсия маленькая? Так мы добавляем. Здоровье плохое? Так возраст. Слезай давай, холодом тянет.
— Я не могу, сынок, — прошелестела Лариса Александровна. — Она меня со свету сживает. Каждый день одно и то же: «Старая ты, места много занимаешь, половицы под тобой скрипят». Я устала бороться. Это моя жертва.
Наталья закатила глаза и, подойдя ближе, оперлась плечом о стену у окна, рассматривая свекровь, как надоевший элемент интерьера.
— Ой, ну только не надо этот театр одного актера. Какая жертва? Мы тебя кормим, поим, даже «Битву экстрасенсов» смотреть разрешаем по воскресеньям. А ты, Лариса Александровна, цирк устраиваешь.
— Она меня пилит, Боря! — взвизгнула старуха, теряя равновесие. Тапок соскользнул с пятки и улетел вниз, мелькнув синей молнией. — Извела! «Сдохни, говорит, свекруха, освободи жилплощадь молодым!».
Наталья взорвалась мгновенно, кровь прилила к ее скуластому лицу.
— А ты не ври! Я тебе культурно намекала, что твой комод «Германия» пора на свалку, а ты за него держишься, как за мавзолей. И вообще, хватит болтать! Боря, скажи ей!
Борис сделал большой глоток. Пиво холодило горло, притупляя чувство реальности. Он посмотрел на мать, потом на жену. Две женщины, делящие квадратные метры, слились для него в одно бесконечное жужжание.
— Ты обещал, что мы на море поедем, Боренька... — заголосила Лариса Александровна, протягивая к сыну дрожащую руку. — Помнишь, в детстве? Клятву давал?
— Ага, в том году обещал, — хмыкнула Наталья, подкрадываясь сбоку. — А из-за твоих похоронных настроений у него сплошной стресс. Ему отдыхать надо, а он тебя с того света вытаскивает каждую пятницу. Прощайся, Боря. Скажи матери последнее «прости».
— Прости, мам, — автоматически, как в трансе, буркнул Борис. — Наташ, может, скорую психиатрическую? Ну, санитаров?
— Пока они доедут, здесь реанимация понадобится! — отрезала Наталья. — Ты мужик или кто? Дай я сама.
Наталья поняла: еще минута этого стояния — и старуха действительно струсит и полезет обратно, цепляясь за шторы. А там снова больницы, траты, запах лекарств и бесконечные нотации участкового. Ее терпение лопнуло с характерным сухим треском.
— Лариса Александровна, а вы знаете, что ваш сын мне изменял? — вдруг спросила она ледяным тоном.
— Что? — старуха от неожиданности открыла оба глаза и повернула голову.
— А вот так! — рявкнула Наталья и с разворота, вложив в движение всю горечь накопившихся обид на подгоревшие котлеты и испорченные выходные, мощно зарядила ногой чуть ниже спины пожилой женщины.
Пинок был профессиональный, с хорошим импульсом.
Тело Ларисы Александровны, рыхлое, тяжелое, но от ужаса ставшее будто невесомым, описало в воздухе короткую, безобразную дугу. Не было ни душераздирающего крика, ни прощального монолога. Был лишь глухой, неприятно влажный шлепок, разорвавший тишину двора.
Борис поперхнулся пивом. В комнате на мгновение воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь его бульканьем и далеким лаем собак.
— Ну ничего себе подача, — выдохнул он, вытирая губы рукавом и машинально выглядывая в окно, пока Наталья поправляла растрепавшуюся прическу.
— Видишь, как хорошо получилось, — спокойно сказала жена, стряхивая с тапка прилипшую пушинку. — А ты боялся.
Внизу, во дворе, где только что было чисто, теперь сияла безобразная клякса, постепенно расползаясь в трещинах асфальта.
Дворник Фарход, медитативно куривший «Беломор» под козырьком парадной, услышал звук. Такой звук издают перезрелые арбузы, упавшие с прилавка на базаре. Только тут масштаб был явно больше. Он лениво вышел из тени, щурясь от солнца, и уставился на результат. Лицо его, обветренное и смуглое, не выразило ни ужаса, ни удивления — только глубокую, вселенскую усталость.
— Э, мать твою... — только и сказал Фарход, сплевывая окурок. — Опять? Совсем берега попутали?
Он поднял голову вверх, к бесконечным балконам и окнам. В одном из проемов двенадцатого этажа он заметил две фигуры. Одна фигура, та, что поменьше и, кажется, в розовой блузке, радостно махала ему рукой. Фарход погрозил им пальцем, но беззлобно, скорее по привычке.
— Хулиганье, — пробормотал он вслух, подбирая брошенную метлу. — Совесть потеряли. У меня смена через час кончается, а тут такое... Мало им мусоропровода, теперь окна используют. Уважения к труду никакого.
Он вздохнул и, никуда не торопясь, побрел к подсобке в подвал за опилками, железной лопатой и старой, видавшей виды метлой, мысленно прикидывая, хватит ли у него сил на эту уборку или лучше сразу просить расчет.
Тем временем Борис наверху наконец отмер. Он сделал еще один жадный глоток и обнаружил, что бутылка пуста.
— Эх, красиво ушла старушенция! — констатировал он с ноткой печального облегчения. — Без соплей, без завещаний. Я уж думал, до ста лет нас мурыжить будет. А тут — р-раз, и свобода.
Наталья подошла к нему сзади, обняла за плечи и положила подбородок на его макушку. Ее глаза жадно шарили по комнате, уже переставляя в воображении мебель, сдирая старые обои и прикидывая, куда встанет новый итальянский диван.
— Так теперь, Боренька, и эта квартира наша! — улыбнулась она, и улыбка эта была полна нежности и абсолютного, хищного счастья. — Смекнешь? Двушку на Киевской продадим, здесь сделаем евроремонт. Снесем стенку, будет кухня-гостиная двадцать пять метров. А на месте этого чертова подоконника сделаем барную стойку.
Борис вдруг резко развернулся и посмотрел ей прямо в глаза.
— Ты сказала, что я тебе изменял. Это чтобы ее удивить? Или ты серьезно думаешь?
Наталья отстранилась, лениво проведя ногтем по его щеке.
— Конечно, чтобы удивить, дурачок, — промурлыкала она. — Но если ты сейчас же не пойдешь и не поставишь чайник, я начну тебе изменять по-настоящему. Прямо на барной стойке.
Борис крякнул, швырнул пустую бутылку в угол к старому комоду «Германия» и, шаркая тапками, поплелся на кухню. Он уже слышал, как жена в спальне радостно трезвонит риелтору, обсуждая рост цен на недвижимость в этом районе.