Я не пошёл спать. Слишком много мыслей, слишком мало времени. Вместо этого я остался в гостиной, у камина, и поставил пластинку — старую, заезженную, которую слушал ещё отец в те годы, когда мама была рядом. Дэйв Брубек. «Take Five». Джаз лился из динамиков, как дым, заполняя комнату, и на какое-то время мне стало почти спокойно.
Грейс лежала у камина, положив голову на лапы, и смотрела на огонь. Её глаза отражали пламя, и в них было что-то древнее, звериное, что не требовало слов. Она всё понимала.
Я сварил кофе в турке — той самой, медной, которую отец привёз из одной восточной Тени. Настоящий, густой, с кардамоновой пенкой. Налил чашку, сел в кресло и достал Архив. Страницы ждали.
Я пролистал записи последних недель — от первой встречи с Кером в башне «Высоцкий» до сегодняшнего совета. Сколько всего произошло. Сколько ещё предстоит.
Запись в Архиве
Я взял ручку и записал:
«Совет прошёл. Рэндом дал согласие. Джулиан — скрепя сердце — пообещал не мешать. Фиона предупредила, что маяк — это не только защита, но и сигнал. Когда я активирую его, Предвестники увидят Город. Как маяк видит корабль в море.
Отец пришёл на совет. Дед пришёл. Корвин стоял в дверях, как в легендах, и этого оказалось достаточно, чтобы Рэндом пересчитал силы за столом. За двадцать лет дед впервые покинул Амбер. Ради меня.
Я не один. Это, пожалуй, главное, что я понял сегодня. У меня есть союзники. Есть семья. Есть Город, который доверил мне свой голос. Есть Грейс, которая лежит у камина и делает вид, что спит, хотя её уши подёргиваются в такт каждому моему слову.
Мама всё ещё там. За гранью. Анна — первая чувствующая, первая, кто услышал голос Оттиска. Те, кто приходит из разлома, держат её. Дара говорит, что маяк может указать путь. Я не доверяю Даре до конца, но я верю, что мама жива. И я найду её. Чего бы это ни стоило».
Я отложил ручку и закрыл глаза. Джаз всё играл. Грейс дышала ровно и спокойно. Где-то наверху отец всё ещё работал — я слышал его шаги. Кайл, наверное, уже закончил с нейтралами и отдыхал. Город за окном спал.
Завтра всё изменится. Но сегодня — только музыка, кофе и тишина.
Ночной разговор
Около двух часов ночи я услышал шаги на лестнице. Отец спустился в гостиную. Он выглядел уставшим, но в его синих глазах — тех самых, один из которых стал моим, — не было и тени сомнения.
— Не спится? — спросил он.
— Как и тебе.
Он налил себе чаю — кофе он не пил принципиально — и сел в кресло напротив. Грейс, не поднимая головы, перевела взгляд с меня на него и обратно.
— Я думал о маме, — сказал я. — О том, что ты говорил днём. О том, как ты вплёл Логрус в основание Тени.
— Это была ошибка, — ответил он. — Но ошибка, которая дала тебе шанс. Если бы не мой эксперимент, Город не проснулся бы. А ты не стал бы Хранителем.
— Ты жалеешь?
— Я жалею только об одном. — Он помолчал, глядя в огонь. — Что не смог защитить Анну. Всё остальное — часть пути. И ты — часть этого пути.
— Завтра я попробую активировать маяк. Если получится — я, возможно, смогу найти её.
— Я знаю. — Он повернулся ко мне. — И я буду ждать. Как ждал все эти годы. Только теперь у меня есть надежда.
Он допил чай и поднялся. На мгновение задержался у моего кресла, положил руку на плечо — жест, который я помнил с детства и который означал больше, чем любые слова, — и ушёл наверх.
Я остался один.
Звонок Флоре
Я активировал Кольцо Крови. Три оборота, мысль о Флоре — и камень замерцал розовым. Она ответила сразу, словно ждала.
— Яромир. Полуночничаешь?
— Не спится. Хотел спросить: ты говорила, что будешь наблюдать за Рэндомом. Что-нибудь уже есть?
— Пока ничего конкретного. Но он нервничает. После появления Корвина Рэндом пересчитывает силы. Твой дед — легенда, и его присутствие меняет баланс. Рэндом не ожидал, что Корвин встанет на твою сторону так открыто.
— Он не на мою сторону встал. Он просто стоял в дверях.
— Этого достаточно. — Она помолчала. — Я продолжу наблюдать. Если что-то изменится — ты узнаешь первым. А пока — постарайся уснуть. Завтра тебе понадобятся силы.
— Постараюсь. Спасибо, Флора.
— Не благодари. Это моя работа. — Она чуть улыбнулась. — И, Яромир... мне нравится, как ты держишься. Продолжай в том же духе.
Камень погас. Я опустил руку и посмотрел на Грейс.
— Она права. Мне нужен сон. Но я всё равно не усну.
Грейс стукнула хвостом по полу. Это означало: «Тогда просто лежи. Я посторожу».
Ночной гость
Прошло, наверное, около часа. Я уже начал проваливаться в дрёму, когда Грейс вдруг подняла голову и уставилась на дверь. Она не зарычала — просто замерла, как замирает хищник, почуявший другой запах. Уши встали торчком.
Дверь открылась без стука. На пороге стоял Корвин.
Он был всё в том же чёрном плаще, с серебряной розой на лацкане. На поясе висел Грейсвандир — его стилет, адаптированный к современности. Лицо, освещённое пламенем камина, казалось высеченным из старого дерева — твёрдое, сухое, с глубокими складками у рта. Но глаза — зелёные, как уральский малахит, — были живыми и цепкими.
— Не спишь, — сказал он. Это был не вопрос.
— Как видишь. Проходи.
Он вошёл, закрыл за собой дверь и сел в кресло, которое только что освободил Мерлин. Грейс, всё ещё настороженная, медленно опустилась на пол, но глаз с него не спускала. Корвин посмотрел на неё, чуть склонил голову.
— Хорошая собака. Сразу видно — чувствует.
— Она многое чувствует. Даже то, чего не чувствую я.
— Это потому, что она не думает. Она просто знает. — Он перевёл взгляд на меня. — Завтра ты идёшь в башню. Фиона рассказала мне о маяке. О том, что он может сделать с тобой, если ты ошибёшься.
— И ты пришёл, чтобы отговорить меня?
— Нет. — Он усмехнулся. — Я пришёл, чтобы дать тебе кое-что.
Он отстегнул стилет от пояса и протянул мне.
— Это Грейсвандир. Он изменился, адаптировался к этому миру, но суть осталась прежней. Он прошёл со мной через Огненный Путь. Он помнит Лабиринт. Если завтра, в башне, ты потеряешь равновесие — сожми его в руке. Он вернёт тебя к центру.
Я взял стилет. Рукоять легла в ладонь, как продолжение кости. Металл был тёплым — не от камина, а от какой-то внутренней силы, которая дремала в нём. Той самой, что когда-то вела моего деда через Тени.
— Спасибо, — сказал я.
— Не благодари. — Он направился к двери, но на пороге остановился. — Завтра, когда ты войдёшь в башню, помни: ты — внук Корвина. Сын Мерлина. Наследник Анны. Ты — точка равновесия. Ты справишься.
Он вышел, не прощаясь. Дверь закрылась. Грейс, всё это время лежавшая у камина, подняла голову и посмотрела на меня.
— Ты это слышала? — спросил я.
Она стукнула хвостом по полу. Один раз.
Я повертел стилет в руках и положил его на стол, рядом с Архивом. Рядом с перстнем. Рядом с ножом, который дед подарил мне на десятилетие.
Три предмета. Три дара. Три якоря, которые должны удержать меня завтра.
Тишина
Я остался в кресле. Джаз давно закончился, пластинка крутилась в тишине, и я не стал её переворачивать. Тишина тоже бывает музыкой — особенно в ночь перед войной.
Грейс спала. Отец, кажется, тоже — шаги наверху стихли. Кайл, скорее всего, уже видел десятый сон. Город за окном молчал, но я знал, что он не спит. Он ждал. Как и я.
Я подошёл к окну и отдёрнул штору. Улица Декабристов была пуста. Фонари горели ровным жёлтым светом. Всё казалось обычным — слишком обычным для ночи, после которой всё изменится.
Я закрыл глаза и прислушался. Где-то далеко, на северной окраине, тайга всё ещё наступала. Где-то в подземном переходе у Плотинки всё ещё вибрировал узор. Где-то в Белой башне, на Уралмаше, спал маяк, который мне предстояло разбудить.
Завтра всё решится.
Но до рассвета ещё несколько часов. И эти часы принадлежат только мне.
Я закрыл глаза и позволил себе просто дышать. Просто быть. Просто помнить.
Запах старого винила. Тепло камина. Дыхание Грейс. Голос матери, который я почти забыл, но который всё ещё звучал где-то глубоко внутри.
Завтра — война. Сегодня — тишина.
И это было лучшее, что я мог себе позволить.
А потом я услышал это.
Где-то на самой границе восприятия, за пределами слуха и магии, за пределами Лабиринта и Логруса — низкий, вибрирующий гул. Он поднимался не из-под земли и не с неба, а откуда-то сбоку, из складок реальности, которых я раньше не замечал. Он был похож на голос. Не Города — чего-то большего. Чего-то, что лежало в основании всего.
Перстень на левой руке потеплел. Грейс подняла голову и посмотрела на меня.
— Ты тоже слышишь? — спросил я.
Она не шевельнулась. Только перевела взгляд на окно и обратно.
Гул повторился. На этот раз — ближе. Или не ближе, а громче. Как будто то, что спало тысячи лет, перевернулось во сне и сделало первый вдох.
Я взял Архив и записал последнюю строку:
«Земля заговорила. Теперь нужно понять, что она сказала».
За окном занимался серый октябрьский рассвет.