Шесть лет назад на базе Сеченовского Университета открыли один из первых в стране коронавирусных госпиталей.
Шесть лет назад, в марте 2020 года, мир замер. Пустые улицы, закрытые границы, вой сирен — так начиналась пандемия COVID-19, которой никто не ждал. Ударивший в конце 2019-го, новый вирус за считанные недели расползся по планете, заставив человечество заново изобрести медицину, экономику и простое человеческое общение.
По данным ВОЗ на апрель 2026 года, в мире насчитывается более 787 миллионов заболевших новой коронавируснойинфекцией и 7,1 миллиона смертей. В России — свыше 23 миллионов переболевших и почти 400 тысяч умерших. За каждой цифрой — человек, врач, пациент, семья.
Одним из первых госпиталей Москвы, принявших на себя удар, стал Клинический центр Сеченовского Университета. 6 апреля 2020 года на базе университетских клинических больниц начал работу коронавирусный госпиталь на 2000 коек — один из первых в стране. Уже 8 апреля сюда повезли первых больных. За 675 суток работы через госпиталь прошло почти 20 тысяч пациентов.
По итогам 2020–2021 годов более двухсот сотрудников госпиталя получили награды — государственные, ведомственные, от правительства Москвы и Сеченовского Университета.
Мы попросили тех, кто был на передовой в ту весну, рассказать, как это было.
Сергей Николаевич Авдеев, директор коронавирусного госпиталя, академик РАН
— Хорошо помню первые недели 2020 года, когда в СМИ только появились тревожные новости о новой инфекции. Первые сообщения из Китая пришли еще в новогодние праздники. В январе вирус добрался до Европы, в феврале началась тяжелая вспышка в Италии. В марте появились первые завозные пациенты в России. К открытию госпиталя 6 апреля мы уже понимали, с чем имеем дело, но истинный масштаб проблемы осознали, только когда в первый день работы вся улица перед УКБ № 4 (там была «красная зона») заполнилась машинами скорой помощи. Длинные очереди карет с мигалками, в каждой — тяжелый пациент, многие уже на кислороде.
Наш госпиталь на 300 коек заполнился всего за 1 сутки. На компьютерных томограммах мы видели характерные изменения: симптом «матового стекла» — вирусное воспаление альвеол, когда легочная ткань выглядит как затемненная матовая поверхность, а не черная (воздушная), как в норме. Никогда раньше у нас не было, чтобы половина отделения находилась на неинвазивной вентиляции легких, а вторая половина — на кислороде. Коридоры, слава богу, мы не заставляли койками, в отличие от многих зарубежных стационаров. Но все до одной койки были заняты. Как лечить — никто не знал. Тогда вышла одна научная статья известных французских инфекционистов, где предписывалось назначать гидроксихлорохин с азитромицином. Терапия оказалась нерабочей, с массой побочных эффектов. Через три года статью отозвали. А мы уже нашли свои решения: например, ингаляционный сурфактант у тяжелых пациентов показал хорошие результаты. Респираторная поддержка оказалась крайне важной.
Самым страшным было осознавать, что ты не всем сможешь помочь. Несмотря на симптоматическое лечение, кислород, потом неинвазивную вентиляцию, позже —антицитокиновые препараты (тоцилизумаб, олокизумаб), состояние некоторых пациентов стремительно ухудшалось. Иногда за сутки человек из «среднего» переходил в «тяжелые». При этом я помню пациентов, которые, несмотря на стопроцентное поражение легких, выкарабкивались. Среди них были и сотрудники нашего университета.
Сам я переболел в первый же год — вакцина чуть-чуть не успела вовремя. Перенес на ногах, смутно помню, но не ложился в больницу, отлежался дома. Была и температура, и одышка — все, что связано с этой болезнью. Больше всего запомнились молодые врачи, ординаторы, у которых не было никакого опыта, но они работали сутками, без выходных. Студенты-старшекурсники рвались в красную зону, специально приходили. А с другой стороны, были врачи, которые уволились из больницы, потому что боялись встретиться с COVID. Никого не осуждаю, но… это же твоя профессия. Это как военному уйти с поля боя и ждать, пока все не закончится.
Главный урок: никогда не сдаваться. Тогда мы столкнулись с ситуацией, когда лечения не было. Весь мир искал решения. И мы искали. И нашли.
И конечно, огромное спасибо руководству Университета и лично ректору Петру Витальевичу Глыбочко — они обеспечили нас всем необходимым. Клиники были укомплектованы аппаратами ИВЛ, кислородом, компьютерными томографами (самым эффективным инструментом диагностики пневмонии). Все сотрудники получили средства защиты и лекарства. Организовали койки реанимации и интенсивной терапии, создали «чистые» и «грязные» зоны, установили санитарные шлюзы.
Екатерина Сергеевна Огибенина, заведующая приемным отделением УКБ № 4
— Когда объявили, что больница становится ковидным госпиталем, шока не было. Никто не сомневался: Сеченовский Университет будет одним из первых в борьбе. Страха тоже не было — мы верили, что руководство обеспечит всем необходимым. Но опасения были: болезнь малоизучена, нет четких протоколов. Волновались —справимся ли, хватит ли сил, человеческого ресурса. За себя — как-то меньше, а вот за подчиненных — очень. Тяжело было морально: несмотря на все усилия, многие пациенты умирали. На скорой приезжали уже в крайне тяжелом состоянии. Протоколы лечения появлялись, но были поверхностными и менялись по ходу, иногда кардинально.
Самое яркое воспоминание — первые сутки после открытия, 8 апреля. За день приехали 178 машин скорой помощи. Они стояли в очереди на пандусе, на проезжей части вдоль забора — бесконечная вереница с мигалками. Приемное отделение было забито полностью. Ощущение —как на передовой, в военно-полевом госпитале. Но мы быстро встали на рельсы. Наше отделение и до ковида было экстренным — к потоку тяжелых пациентов нам не привыкать. Все кабинеты удобно расположены: ЭКГ, забор крови, мазки, КТ на первом этаже, смотровые. Уже через пару часов стало понятно: справимся.
Самый поразительный случай — наш сотрудник заразился при исполнении. У него было практически стопроцентное поражение легких, он находился в реанимации на ИВЛ. Мы были в ужасе, но верили, что все кончится хорошо. И когда он перешел с ИВЛ на вспомогательную вентиляцию, потом на кислород, потом из реанимации в палату, и поражение пошло на спад — это было чудо. Воспоминаю момент, когда он выписался и снова встал в строй помогать пациентам… даже сейчас слезы на глазах.
Что я вынесла? Люди должны серьезнее относиться к эпидбезопасности. Пандемия научила хотя бы мыть руки и носить маски, если ты болен. Как врач я поняла главное: мы всегда должны быть готовы к повторению. Мы пережилиэто, и нас уже мало чем удивишь!
Замира Магомедовна Мержоева, заведующая отделением пульмонологии УКБ № 4
— Я хорошо помню тот день. Мы уже были наслышаны о проблеме и морально готовились вступить в бой. Сергей Николаевич Авдеев, который возглавляет нашу клинику, понимал всю сложность ситуации. У нас было преимущество: неинвазивная вентиляция легких (НИВЛ) внедрена давно, оборудование имелось. Поэтому, когда встал вопрос о госпитале, все оборудование подняли, проверили, с персоналом провели беседу. Подключили молодежь — ординаторов, аспирантов, студентов-волонтеров.
Масштаб катастрофы мы ощутили сразу, увидев длинную очередь из машин скорой перед приемным покоем. Многие врачи, которые были дома, вернулись — одна дежурная бригада не справлялась. Самое сложное и страшное — отсутствие клинических рекомендаций. Не только мы не понимали, что делать, — весь мир. Для врача это ужасно: надо помочь и при этом не навредить.
«Было три волны, и все разные. Как только казалось, что ты все умеешь, природа посылала новые испытания. Приходилось опять и опять учиться. COVID нам расслабиться не дал».
О молодых ребятах — только хорошее. Искреннее желание помочь, огромная ответственность, море доброты и сочувствия. Я тогда впервые поняла, что мы в надежных руках и у нас хорошее будущее. Они приходили утром, вечером, в субботу, в воскресенье — когда угодно. Многие остались работать в пульмонологии.
Мой самый любимый пациент — 83-летний действующий математик. Сто процентов поражения легких, большой поток кислорода, НИВЛ. Из-за маски он почти не мог говорить, но делал все, что велели. И однажды спрашивает: «Когда меня выпишете? У меня билеты в Португалию на июль, конференция». Я тогда поняла: этот человек выживет, потому что у него нет ни тени сомнения — строит далекоидущие планы. Так и случилось. Попал в первую волну, потом в третью снова к нам. До сих пор работает.
«Помню хирурга в первый день: он долго молился, прежде чем надеть маску, собирался с мыслями и силами».
Самая яркая картинка — страх и небольшая паника у врачей других специальностей. Помню хирурга: он долго молился, прежде чем надеть маску, собирался с мыслями и силами. И входил. А еще этот шипящий кислород, когда ты уже открываешь его на максимум, никто не смотрит ни на фракцию, ни на что иное — одна задача: чтобы пациент дышал, чтобы сатурация поднялась.
Что бы я пожелала себе шесть лет назад? Сил, терпения и здоровья. А пациентам — вакцинироваться. На моей памяти нет ни одного умершего среди тех, кто был привит «Спутником».
Олег Вячеславович Местников, заведующий консультативно-диагностическим отделением УКБ № 4
— О том, что нашу больницу переформируют в ковидный госпиталь, я узнал на работе. Мы обсуждали такую возможность, следили за распространением инфекции с первых новостей из Китая, потом за зараженными в других странах — и до последнего надеялись, что до нас не дойдет. Но пошли новости о первых случаях в России, об открытии «Коммунарки», а потом и о нашем переформировании.
С каждым сотрудником говорили о продолжении работы уже в качестве врача-инфекциониста. Я согласился сразу, хотя, конечно, было страшно столкнуться с пандемией напрямую. Реорганизация заняла много времени: шлюзы, СИЗы, маршрутизация. Спасибо Сеченовскому Университету — средства защиты предоставили в полном объеме, это дало уверенность.
И вот первый день. Поехали скорые и сразу в огромном количестве. На сортировку в приемном отделении бросили все силы. Жильцы соседних домов еще долго будут вспоминать эту бесконечную вереницу машин. Первая неделя казалась адски трудной. Первые пациенты, которых я провожал в последний путь буквально на руках. Постоянное неудобство от СИЗов: жарко, душно, от респираторов казалось, что не хватает воздуха.
«Перелом наступил через 14 дней, когда мы начали выписывать первых выздоравливающих. Тогда мы поняли, что побороть это можно».
С нами каждый день обсуждали пациентов сотрудники клиники пульмонологии во главе с Сергеем Николаевичем Авдеевым. Мы одними из первых получали свежие клинические рекомендации. Это помогало спасать. Ярче всего вспоминаю, как выглядели коллеги до и после работы в красной зоне. Глубокие морщины от недосыпа, усталости, психоэмоционального перенапряжения, следы от респираторов. И, конечно, невозможно забыть, как в этой битве мы потеряли нашего дорогого коллегу, прекрасного врача и управленца Заали Отариевича Георгадзе. Вечная ему память.
Но были и чудеса. Помню, как агрессивно развивалась болезнь у нашего молодого коллеги. Со 100% поражения легких мы передали его в реанимацию, а через пару дней поражение сократилось вдвое, а при выписке в легких не осталось и следа. Еще помню пациента 91 года — тоже с обширным поражением. Ему было тяжело, он задыхался при малейшем движении, казалось, что ничего не получится. Лечили около месяца, но он выполнял все процедуры, дыхательную гимнастику — и выписался домой.
Самое главное, что я вынес: иногда слово лечит лучше лекарства. Надо правильно разговаривать с пациентами, объяснять, настраивать на правильное мышление. Позитивный настрой ведет к более быстрому выздоровлению.