Я вам сейчас одну вещь скажу, а вы не спешите спорить. Полки в магазинах стояли пустые. Хоть шаром покати. Купить нечего. А женщины были красивее сегодняшних. Вот как это уживалось вместе — я до сих пор не разгадал.
Помню наш двор. Раннее лето, пыль ещё не поднялась, воздух чистый. Идёт через двор соседка — не артистка, обычная, с сумкой, — а мужики у домино головы поворачивают все разом, как по команде. И бабы на лавке замолкают. Ничего в ней вроде особенного: платье да туфли. Но идёт так, что двор на секунду затихает. А я, пацан, стою и не понимаю: откуда это в ней? Магазины-то голые. В универмаге на вешалках — три одинаковых серых пальто да боты «прощай молодость». Так откуда красота?
Это я уже потом, взрослым, начал соображать, каким чудом и каким трудом всё держалось.
Начну с лица. Был у наших женщин, как мы это называли, боевой раскрас. Помада — тон номер четыре, «морковно-красный», самый ходовой на всю страну. Пудра в круглой картонной коробочке, пуховкой по щекам. И духи — «Красная Москва», пятёрочка за гранёный флакончик. Пахли на весь автобус, на весь подъезд, на Западе их звали не иначе как советской «Шанелью». А была ещё мечта, недостижимая: настоящие французские, из той самой заграничной коробочки. За ними охотились годами. Ради одного флакона отдавали треть зарплаты и не считали, что переплатили. Красились не наспех — красились как в бой собирались, у зеркала, обстоятельно. Отсюда и слово.
А сапоги — это была отдельная война. Был в Москве магазин «Белград», югославский, в Орехово-Борисово. И были там сапоги. Мягкая кожа, аккуратный каблук — не наши «крестьянские» колодки. Про женщину в таких говорили уважительно: «ходит красиво». Стоили они почти как месячная зарплата инженера. А чтобы купить — мало было денег, надо было выстоять. Очередь занимали с вечера, записывали фамилии в общую тетрадку, а утром приходили проверяться по спискам, будто на экзамен. Приезжали со всей страны, стояли на ветру, в снег и в дождь, всю ночь. И потерять свою очередь под утро — это была не досада, это была настоящая трагедия, хоть плачь.
На стенах того «Белграда» чего только не писали. А одну надпись я запомнил на всю жизнь:
«Дошёл до стен Белграда — босоножки очень нада, но за эти босоножки горько плачут мои ножки».
Вот в этих трёх строчках всё разом. И горе, и смех, и то самое упрямство, с которым за красоту стояли ночами.
Но главное чудо начиналось дома. Потому что если достать нельзя — значит, сделаю сама. И делали. Только тут была одна загвоздка: шить-то шили, да машинка была не у каждой. А у кого была — особенно старая, с латинской надписью на боку, которую весь двор по привычке звал «немецким Зингером», — та соседка становилась человеком особенным. К ней шли, как на приём. Записывались. Несли отрез, несли просьбу, несли гостинец. Такая машинка стояла в доме на почётном месте, её берегли, передавали дочери в приданое. Женщина с «Зингером» держала в руках всю моду двора — это была, без преувеличения, золотая жила, и хозяйку её уважали особо.
А из чего только не творили. Платье — из обычной занавески. Юбку-солнце — из отцовской старой рубашки. Рюши на блузку — из кружева, споротого со старой наволочки. Хорошее пальто носили лет десять, а потом умелые руки перешивали его на изнанку — и оно шло ещё столько же, как новое. Сидели ночами над журналом «Работница», над выкройками, при настольной лампе, пока все спят. Кроили прямо на полу. И наутро дочь выходила в обновке, которой не было ни у кого в целом городе, — потому что такая была одна на свете. Не купленная. Сделанная.
А знаете, что добивает меня окончательно? Колготки. Их ведь тоже было не достать — семь, десять, а то и все двадцать рублей за пару, везли из-за границы, дарили как драгоценность. Целые колготки под брюки — это уже считалась женщина с достатком. Их берегли пуще глаза: пойдёт стрелка — тут же ловили её лаком, штопали тонким волосом, занашивали до полной прозрачности. А когда уж совсем нельзя было носить — всё равно не выбрасывали. В них хранили лук. Завяжут узелком между луковицами — и висит на балконе такая гирлянда до самой весны.
Вы вдумайтесь только. Одна пара сначала делала её королевой на танцах, а после честно дослуживала свой век на кухне. Ничего не пропадало впустую. Всё жило вторую жизнь, а то и третью. И не от бедности это шло — от породы. От того, что хозяйка.
Вот и думаю я теперь, когда полки ломятся, когда закажи хоть с другого края земли и привезут к двери. Что-то ведь ушло. Тогда не было ничего — а были королевы. Сейчас есть всё — а королев я почти не встречаю. Хотя женщины бальзаковского возраста до сих пор стараются выглядеть хорошо. А значит красота не ушла. И сегодня женщины продолжают удивлять своей изобретательностью.
Может, красота — она вообще не с полки.
За чем гонялись вы — за югославскими сапогами из «Белграда», за джинсами, за французскими духами? А из наших кто помнит: что доставали, что шили сами, в чём чувствовали себя королевой? И признавайтесь честно — у кого на балконе висел лук в старых колготках?
Если тоже помните то время и тех женщин — поставьте палец вверх, мне будет знак, что написал не зря. А кто ещё не с нами — подписывайтесь на «Грани»: у меня тут целая жизнь порассказана, и про флот, и про горы, и про наши края. Будем вспоминать вместе.
А те самые французские духи из заграничной коробочки однажды подарили в кино самой известной героине новогодней ночи. Проверим, узнаете ли вы Рязанова с первого кадра. И если ещё не читали, как я в наших краях со змеёй нос к носу столкнулся, там до сих пор спорят в комментариях. Все блоки ниже.