Дорогие читатели, если пропустили первую главу романа, то вот - ссылка ниже. Все главы будут размещаться на Дзен, а также будет ссылка в мессенджере МАХ. Главы выходят ежедневно в 07.00 по Москве. Сама я живу в Сибири, у нас разница четыре часа с Москвой, и когда в столице еще только семь утра, у нас уже одиннадцать. И поскольку часовых поясов у нас много, ориентируйтесь, пожалуйста, по своему времени.
В день приезда пришел к Кошелевым участковый. Петр Максимыч, невысокий сорокалетний мужчина, добросовестно старался исполнять свои обязанности, следил, чтобы в Ромашино было спокойно и мирно. А теперь, какое там «мирно», теперь вся жизнь поменялась. Уже почти полсела призвали, да и сам Самойленко Петр Максимович готов уйти на фронт хоть завтра. Он с сожалением смотрел на опустевшее село, хотя жизнь по-прежнему в нем кипела: сновала ребятня, мелькали женские платки, тарахтели повозки. А вот кого уменьшилось, так это праздношатающихся.
Ведь раньше, как было, вечерком выйдет Самойленко проверить, как там с порядком на селе, и вот уже где-нибудь за сараюшкой мужичков увидит, сидят на брёвнышке, разложив на импровизированном столе нехитрую снедь, и обсуждают положение рабочего пролетариата в мире. В таких случаях Ромашино в шутку называют «Рюмашино». Самойленко для острастки пожурит немного, мужики клятвенно заверят, что скоро по домам и на этом всё.
А нынче чувствуется, меньше стало мужиков. А происшествий почти никаких и нет, все притихли, у всех теперь одна, общая беда.
Но известие, которое получил участковый Самойленко, всколыхнуло не только его, но и всё село. Кошелевы потеряли ребенка на вокзале. Уезжала Ефросинья с животом, вернулась пустая… и младенца нет.
Самойленко в тот же день получил известие, чтобы связь держать по этому делу, а значит созваниваться будут. Семейство Кошелевых он застал в полном расстройстве. Хозяин дома Игнат Тимофеевич, статный мужик, немногим больше за тридцать, выглядел строгим, но вроде в руках себя держит. Его жена Ефросинья, наоборот, ходила по дому будто не в себе. Дети к ней подойдут, спросят, вроде ответит, а у самой взгляд такой, будто не здесь она. Увидев участкового, бросилась к нему, словно это ее последняя надежда, и давай все рассказывать, как было.
Просидел Самойленко у них часа два, всё слушал, что-то записал… но помочь-то как? Не знает пока, как помочь.
- Ну что, связь держать будем, ищут ребенка… - он по привычке пригладил свою лысеющую голову и неуверенно сказал: - Должен найтись, авось добрые люди прибрали, подумали, может, дитё без присмотра, вот и забрали… авось, известят товарищи, надо ждать.
- Надо, надо, - кивала в такт его словам Ефросинья, - будем ждать, вернут нам Ванечку.
- Вернут… - задумчиво произнес Игнат, … додумалась же дитё оставить, - и он осуждающе взглянул на жену.
Самойленко ушел, а Фрося снова заплакала. Не могла она понять, как так получилось, что решилась оставить, ведь сомнения были, не хотела крошку отрывать от себя, но почему-то оставила. Там всего-то несколько минут прошло, да еще эта тетка в цветастом платке – уж такое доверие внушила, Фрося про нее, конечно, в участке рассказала, запомнила ее. Вот бы найти эту тетку, да спросить, как всё было, обещала ведь приглядеть, а самой и след простыл.
Дети жались к отцу и матери, и те, как могли, утешали, хотя их самих надо утешать.
Свекровь Матрена Архиповна два раза приходила, голосила на всю избу, что дитё потерялось, не могла понять, как же при двух родителях, оставили его. Игнат раздраженно показывал на Фросю, вот, дескать, это она со своей водой, Фрося не оправдывалась, а только плакала тихо, похудев от горя.
Игнат тем временем узнавал насчет своей отправки на фронт, но ему дали бронь. – Ты, Игнат, у нас со всякой техникой управляешься, у нас хоть и немного ее, но нужна нам позарез. Уйдешь, так и некому будет справляться. – Сказал председатель колхоза Кузьма Кузьмич Ничко. - Ты хотя бы молодежь научи, а там видно будет… не бойся, на твой век фронта хватит.
Так и остался Игнат дома, работая до ночи.
***
Вот уже и август наступил, а известий про младенца по-прежнему никаких. Мало кто помнит про ребенка, а если и помнят, то называют совсем других людей, народу-то много было. По всей округе газета с этой историей разошлась, может кто видел или что-то знает. Обращались люди, но всё так же - ложный след.
Эта потеря сильно сказалась на Фросе. Она похудела, под глазами появились темные круги, взгляд на все равнодушный. И если вдруг какие новости, только тогда встрепенется, будто к жизни возвращается, а потом снова взгляд потухнет, будто всё равно ей.
***
Игнат с Фросей молча ложились спать, и она отодвигалась от него, будто боялась, что прикоснется он к ней. Первое время он и сам не трогал ее, не желая беспокоить. Но дни шли, а Фрося также была отчужденной.
Однажды легли также, слышно было, как дочки уснули. Игнат придвинулся, дотронулся до жены, а она – ни звука, ничего в ней не отозвалось.
- Ну ладно, Фрося, найдется наш сын, времени мало еще прошло, надо подождать…. Но жизнь идет, уже не помню, когда тебя к себе прижимал, - и он попытался притянуть ее.
Фрося будто всхлипнула или вздохнула… отодвинулась.
- Ну чего ты, иди ближе, - и он попытался сам забыться от этой свалившейся на них напасти. Казалось ему, так легче будет, сбросить всё это напряжение самому и жену приласкать. Но Фрося впервые в жизни оттолкнула его.
- Разве до того мне?
- Я говорю, жизнь не остановилась…. – повторял Игнат.
- Уйди! – Сказала она в сердцах.
Всегда он ей был мил, она и замуж вышла по любви. Игнат тогда приехал к ним в деревню, вроде как на помощь, в поле работали, там и увидел Фросю. Сразу не подошел, долго обдумывал, когда домой уехал. Потом снова появился у них, в клуб пришел. Вот там и взял ее за руку и отвел в сторону. Было это летом, а осенью со сватами приехал. Вот так и увез Фросю в Ромашино.
Она любила его, старалась угодить, угадать его мысли. Бывало, он только слово скажет, она уже знает, что ему нужно. Вот только с детками не угадала, сына он хотел первым, а родилась дочка. Когда снова в положении была Фрося, сказал: «Ну теперь уж точно сын будет». А тут снова девчонка.
И вот в третий раз долгожданный сын… Фрося была несказанно рада до того момента, когда на вокзале отлучилась воды набрать. Подумала тогда, самой пить хочется, муж придет, жаждой мучаясь, а она ему – «попей, родной мой, водицы». Хотела всё успеть, помочь, а получилось наоборот.
Нет, Фрося сильно любила мужа, но в этот раз не смогла, отодвинулась. Потом плакала и просила понять, что не может, только о сыне думает, каждый день весточку ждет, вдруг вернут Ванечку.
Игнат пару раз промолчал, решил, что рано еще. А потом снова сунулся и, получив отчужденность в ответ, забурлил, разозлившись: – Ты чего меня шарахаешься? Опостылил что ли?
- Нет же, какое там, все думки про Ванечку, где он, что с ним, в добрых ли руках, накормлен ли… может плачет он… - и она тоже тихо заплакала.
- Если суждено, найдется. А нам дальше жить надо, может у нас еще сын родится…
- Да как ты можешь думать об этом? До того ли мне…
- Это я к слову сказал, а если по душам, то прими как есть… если бы ты тогда не отлучилась, то был бы сын с нами.
Фрося отвернулась и, уткнувшись лицом в подушку, заглушала свои рыдания.
- Ну вот, еще скажи, я виноват… - Игнат встал, взял рубаху, пошел к двери, обулся и вышел.
***
- Слышно чего-нибудь? – спросил председатель колхоза Кузьма Кузьмич у Игната, когда тот пытался завести трактор. И тот сразу понял, что председатель имел ввиду.
- Глухо всё, будто в воду канул. – Угрюмо ответил Игнат. – Участковый говорит, ищут, у них на заметке наш случай. Даже по ближайшим поселкам объявления дали, а на станции всех опросили… не нашли сына.
Кузьма Кузьмич не знал, что ответить в таком случае, но попробовал поддержать: – Ты держись, Игнат, и жену поддерживай, время нынче тяжелое, вместе надо держаться.
- Да держимся, язви ее, - буркнул Игнат.
Председатель ушел, а Игнат, добившись своего, проверил, как работает техника, потом пошел помочь с уборкой кормов на зиму. Поредели бригады колхозников, мужиков меньше стало, женщины орудуют граблями да лопатами, сами запрягают лошадок, сами понукают, отвозят емкости под молоко.
Игнат наткнулся на Серафиму Феклистову, молодую вдову, ей всего двадцать пять, а уже овдовела. Муж у нее еще в мирное время с крыши упал; лечили его, да не смогли вытянуть. И вот уже два года как Серафима одна. Даже дитя не осталось у нее, то ли не успели, то ли чего-то не так с ней.
Женщина была в простом платке, который прикрывал ей лоб, щеки, и только одни глаза, нос, губы можно было разглядеть. Помнит он ее с девчонок: кареглазая с темной косой, шустрая девчонка бегала, а когда выросла, не заметил. А потом Игнат женился, семья у него, а когда Серафима овдовела, искренне пожалел, молодая ведь совсем, да и мужа её жалко было.
- Тебя и не узнать, Сима, - сказал Игнат совершенно обыденно, как будто свои они всю жизнь.
- Я это, Игнат Тимофеевич, или не признал…
- Признал, как же не признать.
Серафима остановилась, чуть опершись на грабли, посмотрела на Игната. – Пыльно чего-то, вот и укуталась платком.
- А руки-то не прикрыты, - он коснулся ладонью ее руки, вышел локтя, - не замерзла?
- Жарко мне, работаю ведь.
- А все равно, накинула бы чего, - посоветовал он.
Серафима снова посмотрела на него, будто что-то прочитать в глазах хотела, а потом сказала: - Хороший ты, Игнат Тимофеевич, всегда знала, что хороший.
- Вот как! Как же ты знала?
- А хорошего человека всегда видно. Ты уж побереги себя, не изводись так, Бог даст, всё образуется.
Игнат понял, о чем говорит Серафима, это она так сочувствует ему, будто понимает его. Он обернулся, работы полно, а уходить не хочется, так бы и стоял с Серафимой, а лучше присесть, да поговорить по душам. Но кашлянул сдержанно в кулак. – Свидимся еще, Сима, - и отошел от нее.
Пожала она плечами, не поняла, к чему это, зачем видеться, хотя и так часто встречают друг друга, в одном селе живут, только жизнь у них разная.
В эти минуты еще не знала Серафима, что всё изменится, жизнь ее изменится, несмотря на то, что каждый день люди на фронт уходят.
Игнат вернулся домой поздно, Фрося тоже только недавно пришла, успела к участковому забежать. Пытает она его, есть ли какие известия, сама готова на ту станцию ехать, искать. Но Петр Максимыч отговорил, пустая затея, ждать надо, ищут ведь, может где-то появятся следы.
Фрося суетилась, между делом приласкала дочек, им ведь тоже забота нужна. Мужа встретила улыбкой, а у самой в глазах тоска, Игнат это чувствует. Вспомнил Серафиму, она тоже весельем не озабочена, но с ней как-то легче показалось Игнату. Вот просто поговорил и стало легче.
Молча поели, перекинулись парой слов и легли спать. В этот раз Игнат сам отвернулся от Фроси, не коснувшись ее, и вскоре засопел.
Осенью кругом слякоть, спасают только деревянные мостки, которые еще лет пять назад плотник Григорий сделал, теперь это уже дед Григорий Лукич. Вот по этим мосткам и пробираются в сельсовет, а так-то кругом слякоть.
Но когда небо успокоилось, разметал ветер тучи, выглянуло осеннее солнце, будто в душу заглянуло, подсохло кругом, хоть и прохладно уже.
Игнат подвез остатки сена, всё убрали, а там еще женщины подошли и среди них Серафима. Теперь она в теплом клетчатом платке, но не закутана как бабушка, а повязала его просто назад, открыв свое красивое лицо.
- Здравствуй, Сима, - сказал Игнат, встретившись с ней взглядом.
- Здравствуйте, Игнат Тимофеевич, - ответила она, пряча улыбку.
Он подошел, а народ к тому времени разошелся, никого нет рядом, поймал ее руку - теплая рука-то. И так захотелось, чтобы приклонила она свою голову ему на грудь, чтобы постоять вот так, пусть даже помолчать, но чтобы рядышком.
- Что вы, Игнат Тимофеевич, к чему это, - она стыдливо убрала руку.
- А вот не знаю, чего… тянет меня к тебе…
- Да что вы, жена ведь у вас, дети…
- Дети… сына так ждал… и так легко потеряли…
- Да может найдется…
- Не найдется, Сима, теперь уже не найдется.
- Да что вы…
- Не надо со мной так, зови по-простому, я ведь не на много старше тебя… Я почему думаю, что не найдется, сведений никаких нет, ничего неизвестно, вот и понял, что жить дальше надо, а Ефросинья как полоумная ходит, шепчет чего-то, меня чурается, не человек, а тень рядом со мной.
- А детки как?
- С детьми она ладит, обихаживает, приглядывает за ними, кормит, одежду чинит, а вот я как неприкаянный… ты прости, что говорю тебе всё это.
- Да что ты, конечно, говори, душа ведь просит высказаться.
- Вот ты, Сима, меня понимаешь. А это ведь как на сердце ложится, когда рядом такая красавица, да по-доброму к тебе, - сказал он и, не сдержавшись, прижал ее к себе. Благо, никого уже рядом не было, вечерело, снова появились тучи. Серафима охнула, ноги подкосились, хотя женщина она сильная, ее ничем не проймёшь. Но тут туман почему-то в глазах.
Игнат тоже нравился ей, но не думала она, что простой разговор, так сблизит их. А он вдруг стянул с ее головы платок, взял ее лицо в свои руки, смотрит в глаза, будто только что разглядел: – Приду я к тебе, Сима, нынче… слышишь, приду, не запирай дверь.
- Ой, Игнат, не надо, прошу тебя, не надо.
- Надо, по тебе вижу, что надо, не бойся, не обижу…
- Увидит кто…
- И перед людьми в обиду не дам.
***
Фрося ворочалась ночью. Игната рядом не было. Заранее сказал, что в Кушниры поедет, что-то там сделать надо, а может помочь кому, не поняла она. Но на сердце было неспокойно. Встала, взглянула, спят ли дочки. Убедившись, что спят, стала смотреть на них, хоть в темноте мало чего разглядишь. Старшая Лиля, кажется, всё уже понимает, все переживания об утерянном сыне понимает.
Играет, конечно, забывается, за младшей приглядывает, помогает по дому, а все равно и ее касается горе, свалившееся на них.
Фрося подошла к окну. Ночь, тихо кругом, калитка даже от ветра не стукнет. Она вернулась к постели и устало присела. Потом сон сморил ее, почти упала, понимая, что надо отдохнуть.
Это была первая ночь, когда мужа не было дома. И не привычно ей и даже страшно за него, за себя страшно и за детей.
***
Рано утром Серафима, обняв Игната, шептала: - Что же мы наделали, Игнатушка? Как же я допустила?
- Не винись, Сима, нет в том твоей вины. А случилось так… значит так тому и быть.
- Чему быть, Игнатушка?
- А тому, что приду я снова, не смогу без тебя.
- Ой, не надо, а то ведь неизвестно, куда всё это заведет. Вот встретились, согрешили, а теперь разойдемся. А я помнить буду, вот будто карточку хранить на своем сердце буду нашу встречу.
Игнат привстал, сгреб её, прижал к себе, осыпал лаской ее лицо. – Симушка, может меня призовут скоро, а вернусь ли, неизвестно, так дай хоть немного побыть с тобой, дай чуток забыться, ты ведь мне, как солнце в хмурый день.
- Знаю, знаю, но как глаза подниму, если твою Ефросинью встречу…
- Моя ли она… ходит как отрешенная от всего, не нужен я ей.
- Так ты поэтому со мной?
- Нет, Сима, нет! Давно тебя заметил, но не хотел душу тебе бередить. А тут, видно, сама судьба распорядилась, значит так тому и быть.
***
Если бы не сорок первый год, если бы не уходили на фронт сельчане, может тогда к беде Кошелевых больше внимания было. А так, получается, скрадывается их горе на всеобщем фоне потерь.
Конечно, Фросю спрашивали, интересовались, есть ли известия о ребенке. Спрашивали вроде с чистой душой, а все равно тяжело ей было отвечать, да и жить тяжело. Присядет, чуть забудется, а руки сами поднимаются, будто дите на руках, кажется, подносит его к груди покормить, а потом опомнится, и, если никого нет рядом, разрыдается, умоется слезами, платком вытрет лицо и дальше пойдет.