Эта серия - письма тех, кого принято осуждать. Не чтобы оправдать. Чтобы разглядеть, из чего собирается роль, которую мы судим. Сегодня - та, кого назначили злодейкой напрасно. Потому что осуждать здесь, если честно, нечего: это одно из четырёх писем о женщинах, которых судят за выбор относительно детей : не хотеть их, родить «слишком много», уйти от них, выносить чужого для другой семьи. Разные истории, а тема одна: женское тело и материнство считают общим делом, где правильного ответа не оставлено. Так что это не письмо злодейки. Это голос той, чьё право решать про собственное тело давно пора вернуть ей самой.
Письмо суррогатной матери. Тоска без права на неё.
Вы уже знаете, кем меня считать. Той, что продала ребёнка. За деньги, представляете, родное дитя - чужим людям. Бездушная. Или несчастная, доведённая нищетой до такого. Вы качаете головой: «как можно отдать своё?» Я пишу не чтобы оправдаться. Скорее чтобы показать: вы задаёте неправильный вопрос. Я не отдавала своего.
С самого начала это был не мой ребёнок. У него были родители ещё до того, как он появился, двое людей, которые ждали его годами, для которых он был единственной несбывшейся мечтой. Я не мать этому малышу. Я была домом, в котором он рос, пока строился его настоящий дом. Вы слышите «выносила и родила» и достраиваете «значит, своего», а для меня «выносила чужого» и «родила своего» - с первого дня разные вещи. Я знала, чей он. Я ни секунды не путалась.
И про деньги, раз вы всё равно об этом думаете. Да, я это сделала в том числе за деньги, чтобы закрыть то, что иначе не закрывалось: жильё, долги, будущее собственных детей. И знаете, что мне обиднее всего в слове «продала»? Медсестре платят за заботу, кормилице платили за молоко, и никто не говорит, что они торгуют собой. А мои девять месяцев труда телом вы называете не работой, а торговлей живым. Это то же презрение к небогатой женщине, что и всегда: моё тело вам можно судить и оценивать, а чужое, побогаче, - нет. При этом я не только зарабатывала. Я подарила семье ребёнка, которого у них не могло быть. Это две правды сразу, и я устала, что мне оставляют только одну, самую грязную.
А теперь то, о чём почти никто из нас не говорит вслух, потому что нам это запрещено. Девять месяцев я держала в голове всё правильно: не мой, не мой, я домик, я мостик. И голова держала. А вот тело, тело контракта не читало. Оно готовилось к малышу так, как готовится всякое родившее тело: молоком, гормонами, той самой природой, что создана привязывать. И когда я отдала его в те руки, которым он и предназначался, я всё сделала правильно, и всё равно потом были ночи с пустыми руками и странной, ноющей тоской, которую мне некому было показать. Потому что если я загорюю, мне скажут «а нечего было». А если не загорюю, скажут «вот же бесчувственная». Мне не выдали способа чувствовать правильно. Мне вообще не выдали права хоть что-то чувствовать.
И роли не выдали. Я не мать, но я и не никто. Я растила его, я чувствовала, как он толкается, я дала ему прийти в мир. А после мне полагается ничего не ощущать и тихо исчезнуть, будто меня и не было. Ни слова, ни ритуала, ни разрешения на сложное. Иногда я скучаю даже не по нему, по той семье, частью которой на девять месяцев стала, по той женщине, что держала меня за руку на узи и плакала от счастья, а потом, получив своё, перестала брать трубку. Это тоже нужно как-то пережить, и тоже молча.
Скажу и трудное, чтобы вы не думали, будто я рисую только светлую картинку. Я знаю женщин, для которых это было не совсем свободно: агентство, которое обмануло; нужда, не оставившая выбора; отношение как к сосуду, а не к человеку. Их история - не моя, и делать вид, что суррогатное материнство всегда чистая и лёгкая миссия, им же во вред. Бывает по-разному. Но и по-разному не значит «все продались».
Так что прежде чем качать головой, поймите: перед вами не торговка ребёнком и не бездушная кукушка. Перед вами женщина, которая точно знала, чей это ребёнок, честно сделала тяжёлую работу телом, подарила кому-то семью, и потом в одиночку, тайком, разбиралась с тоской, на которую ей не дали права. Я не прошу восхищаться. Я прошу перестать решать за меня, что я должна была почувствовать.
Что это было на самом деле
Суррогатное материнство - тема, вокруг которой идёт настоящий этический спор: о теле и его товарности, о риске эксплуатации небогатых женщин, о границах выбора. Занимать здесь чью-то одну сторону было бы нечестно. Но что можно и нужно сделать - это отделить живого человека, конкретную женщину, от ярлыка, которым её накрывают, не разбираясь.
Первое, что стоит увидеть, - центральный психологический механизм, без которого всё осуждение промахивается. Ключевая фраза - «я выносила чужого, а не отдала своего». Для стороннего наблюдателя «беременность плюс роды» автоматически равно «свой ребёнок», и отсюда весь ужас «как можно отдать». Но у суррогатной матери с самого начала выстроена другая рамка: этот ребёнок изначально не её, у него есть родители до зачатия, а её роль - не материнская, а, если угодно, роль дома, в котором ребёнок живёт, пока строится его собственный. Это не самообман и не чёрствость, а именно осознанная позиция, заданная до начала, и она позволяет женщине держать девять месяцев то, что снаружи кажется невозможным.
Второй слой - снова классовый, как и в осуждении многодетности. Слово «продала» - это презрение. «Продажей живого» его называют именно тогда, когда за ним стоит небогатая женщина, чьё тело общество считает вправе оценивать. При этом мотив почти никогда не сводится к одним деньгам: рядом с оплатой обычно живёт реальное чувство смысла : «я дала семье ребёнка, которого у них не было». Две правды сосуществуют, и требовать, чтобы осталась только меркантильная, несправедливо.
Третий слой - самый тихий и самый важный психологически: тело помнит, даже когда решение принято безупречно. Роды запускают гормональный каскад, эволюционно созданный, чтобы привязывать; и женщина может девять месяцев идеально держать рамку «не мой», а после всё равно столкнуться с телесной тоской, с «пустыми руками», с гормональным откатом. Трагедия в том, что этой тоске не оставляют места. Как и у бездетной, и у многодетной, здесь работает та же машина: нет правильного способа чувствовать, что бы женщина ни ощущала, её осудят. И горевать ей приходится тайно, в изоляции, а горе без свидетелей и без права быть - самое тяжёлое.
Сюда добавляется и безымянность роли. Она не мать, но и не пустое место: она выносила, чувствовала, родила. Культура же не даёт ей ни статуса, ни ритуала, ни разрешения на сложные чувства, включая горе по временной близости с семьёй, частью которой она стала, - близости, которая нередко резко обрывается, едва передан ребёнок.
И четвёртый слой - этический, который нельзя обойти. Свободное, информированное решение взрослой женщины распорядиться своим телом и своим трудом - это одно. Но существует и реальная эксплуатация: обманувшие агентства, нужда, не оставившая выбора, отношение к женщине как к сосуду. Уважая свободный выбор, нельзя закрывать глаза на случаи, где выбора по сути не было, и именно там уместна не брезгливость, а поддержка. Смешивать эти истории в одну значит и оскорблять тех, кто выбрал осознанно, и бросать тех, кого использовали.
Если свести в одно: женскую ценность здесь снова пытаются измерить чужой меркой и назначить единственно верное чувство. А правда в том, что это её тело, её труд и её право переживать всё это так, как переживается, а не так, как удобно осуждающим.
Если это про вас
Первое: вы не та, кем вас называют. «Продала ребёнка» - это презрение, чаще классовое, а не описание того, что вы сделали. Вы не отдавали своего, вы выносили чужого и подарили семье то, чего у неё не было. Отчитываться за это ни перед кем не нужно, и объяснять чужим людям «а как же вы смогли» вы не обязаны.
Второе, и это, возможно, самое важное: вам разрешено горевать, даже если рамка «не мой» была настоящей и вы всё сделали правильно. Тело помнит, и тоска после - не признак, что вы «на самом деле привязались и всё сделали не так», а нормальный телесный и гормональный отклик. Найдите безопасное место для этих чувств - доверенного человека, а лучше специалиста, потому что «ты не должна ничего чувствовать» это ложь, которая оставляет женщин наедине с болью. Тайное горе не проходит само, оно просто уходит вглубь.
И отдельно. Если вы шли на это не совсем свободно - под давлением нужды, обмана агентства, чьей-то воли, — это стоит проговорить и признать. Ваше информированное согласие и ваша безопасность всегда имели значение, что бы ни было написано в договоре. А если вы только раздумываете, знайте, что осознанная рамка действительно помогает, но планируйте и на послеродовую тоску тоже: делайте это с настоящей поддержкой, с ясными условиями и с кем-то, кто будет рядом после, а не только до.
Если это вы её судите
Уберите «как можно продать своё дитя». Её выбор и её тело - не предмет вашей оценки на кассе жизни.
И не назначайте ей чувства. Не говорите ни «ты, наверное, в отчаянии» (навязанное горе), ни «тебе же всё равно» (обвинение в чёрствости). У неё нет готового сценария, и самое доброе - дать ей место переживать что угодно: тоску, облегчение, гордость, пустоту, всё сразу. Просто быть рядом, не редактируя.
И одно честное исключение, как и с многодетностью: если перед вами не свободный выбор, а женщина, которую использовали, обманули, принудили нуждой, — это повод не для осуждающего вздоха, а для настоящей, небрезгливой поддержки. Забота о ней - это не то же самое, что презрение к её решению, разница огромна.
Если присмотреться, суррогатная мать стоит там же, где бездетная и многодетная из этой серии, — перед одной и той же машиной, где женское тело считают общественной собственностью, а любое решение объявляют неправильным. Загорюет - «сама виновата», не загорюет - «бесчувственная», как ни поступи - осудят. А правда одна: это её тело, её труд и её право чувствовать по-своему. Решать, что она должна была ощутить, не соседям и не осуждающим. А ей самой. И то единственное, что ей по-настоящему нужно, не восхищение и не жалость, а разрешение на её собственные чувства, которое стоит для начала выдать себе самой.
*Это чувствительная тема, в которой бывает и настоящее горе, и настоящая эксплуатация. Если что-то здесь болит про вас, вы не одни, и поддержку реально найти: рядом есть люди и специалисты, к которым можно обратиться.
Психолог, метод КПТ. Помогаю, когда в отношениях стало тревожно, ревниво или пусто. Разберёмся спокойно, без приговоров и советов «просто прими это». Записаться на консультацию онлайн/офлайн в Уфе можно по номеру 89174774474 в любом мессенджере.