Предупреждение от автора!
Друзья, сегодня на канале будет очень непростая, тяжелая, но безумно важная история...
Сразу хочу сделать небольшое предисловие. Эту историю я не выдумал сам и не «сочинил для хайпа». Я лично попросил одну из моих подписчиц поделиться тем, через что ей пришлось пройти. Девушка страдает шизофренией, и сейчас она находится в стадии ремиссии.
Пожалуйста, не судите этот текст строго как какой-то структурированный художественный рассказ с идеальным сюжетом. Эти воспоминания дались ей с огромным трудом. Каждое предложение здесь — это попытка взрослого человека заново пережить и облечь в слова тот персональный ад, в который превращался её разум. Текст публикуется практически в том виде, в каком она мне его написала — со всеми эмоциями, сумбуром и рваным ритмом.
Пожалуйста, будьте максимально корректны и уважительны в комментариях. И главное — будьте внимательны к себе и своим близким.
Берегите себя.
Самое хреновое в безумии — это не когда ты видишь чертей, призраков или каких-нибудь монстров из хорроров... Монстров на самом деле нет... Самое жуткое — это когда мир вокруг тебя, твой привычный, безопасный мир, начинает медленно и абсолютно незаметно менять свои правила. Как будто кто-то чужой переписывает код реальности, а тебе просто забыли скинуть обновление. Ты продолжаешь ходить в магазин, пить кофе, общаться с людьми, но внутри тебя всё сильнее разрастается липкое ощущение, что за декорациями этого мира скрывается что-то огромное, холодное и очень недоброе...
Всё началось осенью когда я училась на третьем курсе и жила одна в однушке на окраине большого города, которую родители сняли поближе к моему институту.... У меня была обычная студенческая жизнь: пары, вечный недосып, сериалы по вечерам...
Сначала изменились звуки... Вот ты сидишь вечером на кухне, готовишься к парам, делаешь домашку, а на заднем плане привычно и монотонно работает старый холодильник... Он обычно так противно гудит: вввввв. А тут я поймала себя на мысли, что в этом гудении появился какой-то странный ритм... Я даже услышала отдельные слоги... Будто компрессор не просто работает, а очень быстро, захлебывающимся шепотом наговаривает одно и то же слово: «на-до-у-йти... На-до-у-йти...». Я тогда посмеялась, подумала, что просто переутомилась перед сессией, и ушла в другую комнату, чтобы его не слышать. Стало тихо... Но через пару дней этот же шепот пошел от закипающего на плите чайника... Потом я услышала его в шуршании колес проезжающих под окном машин... С того вечера мир вокруг меня вдруг начал разговаривать. Он словно пытался докричаться до меня через самые обычные бытовые вещи.
Тогда я завела толстый блокнот для личных записей... Сначала я думала, что это просто забавный эксперимент — записывать туда «послания» от шума ветра или капель из крана, но очень скоро этот блокнот стал моей главной ценностью. Я забросила учебу, перестала ходить на лекции и часами сидела на полу в коридоре... Дело в том, что обои там были старые, в мелкий синий цветочек и однажды я вдруг отчетливо поняла, что эти цветы расположены на стенах не просто так... Это был шифр! Как двоичный код или азбука Морзе. Если смотреть на стену под определенным углом, прищурив левый глаз, из узоров складывались целые предложения. Я исписывала страницу за страницей. В блокноте получался какой-то дикий, несвязный бред про «смену слоев», «наблюдателей» и «конечную точку», но в тот момент мне казалось, что я открываю величайшую тайну вселенной. Мне было жизненно важно это зафиксировать... У меня пальцы сводило от напряжения, ручка рвала бумагу, а я всё писала и писала, боясь упустить хоть одну деталь.
В конце октября ко мне без предупреждения приехала мама. Она привезла кучу сумок: домашние котлеты, варенье, мои теплые вещи. Помню, она зашла, весело что-то рассказывала с порога, а потом вдруг замолчала... Я посмотрела на нее и увидела, как лицо мамы медленно меняется... В квартире царил полный хаос: шторы задернуты, свет выключен, везде горы грязной посуды, а все стены в коридоре до высоты моего роста исчерчены черным маркером — я обводила те самые синие цветочки и соединяла их линиями...
— Анечка, это что такое? — тихо спросила она, и у нее дрогнул голос. — Что тут происходит?
Я разозлилась... Мне показалось, что она приехала специально, чтобы разрушить мою работу. Я схватила свой блокнот, прижала его к груди и начала кричать на нее, что она ничего не понимает, что она мешает мне заниматься важной работой... Мама попыталась подойти, обнять меня, но я оттолкнула ее. Она начала звонить отцу, а я заперлась в ванной и сидела там, пока она не вышла из квартиры. Думаю, именно тогда они поняли, что со мной творится что-то странное...
Вместе с маминым уходом пришел Страх. Настоящий, животный ужас, от которого поджимаются пальцы на ногах и пересыхает в горле. Я окончательно поняла, что моя квартира мне больше не принадлежит... Это уже была не моя комната, а дешевая, картонная декорация... Кто-то очень ленивый построил эти стены, наклеил обои, поставил мебель, чтобы я глупо верила, будто я в безопасности, а на самом деле за стенами ничего не было — только бесконечная, ледяная пустота... И те, другие, которые жили в этой пустоте, начали за мной подглядывать...
Они не показывались мне целиком.. Наверное, им мешали законы нашей физики, но они оставляли следы. Помню как я один раз чистила зубы, и случайно подняла глаза на зеркало, а на кафельной плитке за моей спиной отчетливо виднелся круглый влажный след, будто кто-то с той стороны, изнутри глухой бетонной стены, прижался лицом к кафелю и смотрел на меня.
Я полностью перестала спать... Напрочь... Организм был истощен, но стоило мне лечь и закрыть глаза, как начиналось самое кошмарное — то, что врачи потом назвали «психическим автоматизмом». Звук шел не из ушей... Он включался прямо в центре моей черепной коробки, будто там установили мощный динамик. Это был громкий, четкий мужской голос, абсолютно чужой и холодный. Он монотонно комментировал каждое мое действие, каждую секунду моего существования...
Я встаю с кровати — он чеканит: «Она встала».
Я иду к окну — он продолжает: «Она боится. Она смотрит на улицу».
Я пытаюсь закричать, зажать уши руками, чтобы заглушить его, а он моим же собственным голосом внутри моей головы произносит: «Она кричит, но ее никто никогда не услышит».
В какой-то момент я поняла, что даже мои мысли мне больше не принадлежат... Кто-то чужой забирался в мой мозг, без спроса листал мои детские воспоминания, как старый потрепанный альбом, и громко, с издевкой зачитывал их вслух. Это было такое страшное, невыносимое насилие... Ты даже представить себе не можешь, каково это — когда твое собственное тело и твой разум предают тебя, открывая двери кому-то постороннему...
Финальный треш случился в середине ноября... Я не выходила из дома уже недели три. Я почти ничего не ела, только грызла сухие макароны, потому что была абсолютно уверена, что воду в кране отравили эти «наблюдатели»... Я сидела на полу в углу комнаты, завернувшись в грязное одеяло... На улице стоял серый, промозглый день, шел мелкий дождь со снегом...
И вдруг прямо у меня на глазах воздух посреди комнаты пошел крупными складками, как тяжелая штора от ветра. Пространство буквально разорвалось, и из этой серой складки на меня посмотрел Глаз... Он был огромным, размером с футбольный мяч, без век, с мутной желтой роговицей. Он просто неподвижно висел в воздухе и смотрел на меня. В нем не было злобы или ярости — только холодный, исследовательский интерес. Так человек изучает букашку под микроскопом перед тем, как раздавить...
Я не помню, как очутилась на улице, помню только, что бежала по первому грязному снегу абсолютно босиком, прямо в пижаме и мне казалось, что асфальт под моими ногами — это тоже живой шифр, и если я остановлюсь хоть на секунду, он разверзнется и засосет меня в ту самую пустоту...
Меня подобрала скорая, которую вызвал какой-то прохожий. Потом была психиатрическая больница, три месяца бесконечных капельниц, уколов и таблеток, от которых ты превращаешься в безвольный овощ, у тебя постоянно текут слюни, а язык не помещается во рту. Родители приезжали каждый день, старались не плакать, глядя на меня, совали мне в руки какие-то сладости, а я даже улыбнуться им не могла — мышцы лица просто не слушались...
Сейчас я снова дома, в своей старой комнате у родителей. Пью нейролептики по часам.. горстями. Голос в голове совсем тихий, теперь он просто неразборчиво бубнит где-то на самых дальних задворках сознания, как старое, не настроенное радио... Холодильник больше не разговаривает, он снова мерно гудит как и раньше. Обои — это просто обои, обычная бумага, но в моей комнате мама их переклеила на однотонные, без всяких узоров...
Врачи говорят, что у меня глубокая, хорошая ремиссия. Мой черный блокнот родители, конечно же, сожгли, пока я лежала в клинике, обои в коридоре съемной квартиры заменили. Всё вроде бы наладилось. Я даже пытаюсь читать книги и заново общаться с друзьями...
Вот только вчера вечером я мыла посуду и случайно выронила из мокрых рук любимую кружку, она упала на кафельный пол и с грохотом разбилась. Я опустилась на корточки, чтобы собрать осколки... и вдруг замерла. Три крупных осколка легли на полу так, что их острые края образовали идеальную, математически точную стрелку. Которая упрямо указывала на темную щель за кухонным гарнитуром.
Я сидела на полу, боялась пошевелиться и смотрела на эту стрелку. И в этот момент из-за стены, из самой глубины бетона, кто-то очень тихо, но отчетливо постучал мне в ответ...
Ровно три раза...