В городе N., который славился лишь тем, что в нем никогда ничего не случалось, проживал гражданин Гусев. Фамилия у него была самая заурядная, птичья, но сам он был человеком незаурядным, если подходить к вопросу с точки зрения участкового милиционера товарища Ермолкина.
Гусев любил женщин. Это была не просто стра_сть, не влечение и даже не одержимость. Это была профессия, хобби, смысл жизни и, по совместительству, способ быстрого передвижения по городу. Он любил их всех сразу и каждую по отдельности. Брюнеток он любил за их загадочность, блондинок за их очевидность, рыжих за то, что они напоминали ему осенние листья, а листья он тоже любил, потому что под ними было удобно прятаться.
Его личная жизнь напоминала не размеренное течение реки, а игру в рулетку, где фишки - это его личные вещи, а крупье - разгневанные мужья. Были времена, когда Гусев вылетал из окон чужих квартир быстрее, чем из них вылетали тараканы во время дезинсекции. Правда, вылетал он не столько по причине полета, сколько по причине стремительного отступления.
— Эх, Гусев, Гусев, — качал головой товарищ Ермолкин, заполняя очередной протокол о мелком хулиганстве. — Ну, когда ты угомонишься? Вот посмотри на меня: семья, абажур, коврик на стене. Стабильность.
— Ермолкин, — парировал Гусев, потирая ушибленное при падении с третьего этажа место. — Твоя стабильность - это как вечный двигатель, который не работает. А я летчик-испытатель человеческих чувств.
Испытания эти часто заканчивались авариями. Однажды он увлекся женой председателя домкома, женщиной грузной и авторитетной. Когда председатель вернулся с собрания раньше времени, Гусеву пришлось спасаться бегством. Но бежать было некуда, и он спрятался в общем коридоре в шкафу для хранения веников и совков. Просидел он там до утра, слушая, как председатель ругает жену, а жена ругает председателя, а веники щекотали Гусеву нос, вызывая непреодолимое желание чихнуть. Чихнул он уже утром, когда председатель ушел на работу. Жена председателя от неожиданности уронила чайник, а Гусев, пользуясь суматохой, покинул место происшествия, забыв там носки.
Были и более курьезные случаи, например, с женой начальника городского водоканала. Там дело обстояло серьезнее. Начальник оказался человеком прогрессивным и вместо того, чтобы гнаться за Гусевым с топором, просто перекрыл воду в доме, где квартировал наш герой. Гусев два дня мылся у знакомых, делая вид, что у него просто ремонт. Но когда соседи заподозрили неладное, Гусеву пришлось снова бежать, оставив соседям в качестве благодарности за воду собственную коллекцию галстуков.
В общем, жизнь Гусева была яркой, как брюки клоуна, и такой же нелепой. Но все изменилось в одно не очень прекрасное, но самое важное утро. Он шел по улице Горького, напевая мотивчик из оперетты, и думал о том, что вчерашняя парикмахерша Маша была хороша, но сегодняшняя продавщица в булочной Зина еще лучше. И тут он увидел ЕЕ.
В автомобильной секции гаражного кооператива «Металлист», среди запаха бензина и мазута, стояла Она. А рядом с ней, с умным видом ковыряясь в моторе, стоял будущий тесть Гусева, полковник запаса Степан Петрович. Увидев ЕЁ, Гусев остановился, рот его открылся и закрылся только через минуту, потому что в него залетела муха.
Она была прекрасна. На ней был комбинезон, перепачканный маслом, но это не портило ее, а наоборот, придавало ей сходство с богиней, спустившейся с небес, чтобы лично заменить свечи зажигания. Гусев почувствовал, что его сердце, которое так часто выпрыгивало из груди при виде очередной красотки, на этот раз не просто выпрыгнуло, а пробило ребра и устремилось в сторону гаража №6.
— Девушка, — хрипло сказал Гусев, подходя. — Позвольте представиться, Гусев. Летчик-испытатель чувств.
Девушка обернулась. Звали ее Клавой, и она была папиной дочкой. Папа, Степан Петрович, окинул Гусева взглядом, от которого скисло молоко в соседнем ларьке, и спросил:
— Это что за гусь?
— Я, — сказал Гусев, чувствуя, что на этот раз все серьезно. — Я тот, кто будет вашим зятем.
Степан Петрович поперхнулся, икнул на карбюратор и сказал, что зять у него уже есть — это его старый «Москвич». Но Гусев был неудержим. Он ухаживал за Клавой с упорством трактора, вспахивающего целину, дарил ей цветы и новые поршневые кольца. И, о чудо, Клаве это понравилось, она была девушкой практичной.
Свадьба была скромной. Гусев был счастлив. Он смотрел на Клаву, и в глазах его стояли слезы умиления. Целый месяц он не смотрел на других женщин. Проходя мимо парикмахерской, он отворачивался. Увидев продавщицу Зину, он крестился и отворачивался. Он работал в таксопарке, вез пассажирок, но ни одна из них не могла вывести его из состояния равновесия.
Прошел месяц, Гусев держался. Прошел второй месяц, он был тверд, как стальной трос, который Клава использовала вместо бельевой веревки. На третьем месяце Гусев стал замечать, что женщины стали какие-то... не такие. Они больше не привлекали его. Он смотрел на их шляпки и видел лишь промасленные тряпки. Он слышал их голоса и различал лишь стук клапанов в двигателе. Гусев был поражен. Неужели он перевоспитался?
Жизнь становилась все более серой, месяцы шли, а мир терял краски.
На шестом месяце его стали мучить странные сны. Ему снилась Клава, но вместо лица у нее был радиатор автомобиля, а вместо ног — глушитель. Он просыпался в холодном поту и кричал:
— Клава, ты человек.
— Спи, ду**чок, — отвечала Клава.
Седьмой месяц. Гусев перестал есть. Он сидел на кухне и смотрел на жену. Она была прекрасна в своей хозяйственной броне, но Гусев вдруг понял, что этого мало. Он понял, что его организм, привыкший к постоянной смене декораций, требует разнообразия.
Восьмой месяц. Гусев пошел на почту, за стеклом сидела новая сотрудница, Галя. Гусев купил пять конвертов и три марки, хотя ему нужен был только один конверт. Галя была хороша. И Гусев почувствовал, как в груди что-то шевельнулось, что-то давно забытое, но родное.
— Галя, — сказал он, выходя из почтового отделения. — Галя... ну я же просто меню читать, а не объедаться. Смотреть-то можно.
Десятый месяц. Клава заметила странности.
— Гусев, ты чего хмурый? Может, тебе в отпуск съездить, порыбачить?
— Нет, Клава, не хочу я рыбачить. Одиночество меня не прельщает.
Одиннадцатый месяц. Гусев встретил почтальона Галю на улице. Он шел за ней три метра, дыша ей в затылок. Галя обернулась и улыбнулась. Гусев почувствовал, что падает. Не влюбленность, нет, это была ностальгия по влюбленности. Он вспомнил, как бегал, как прятался, как терял вещи. Это была лучшая пора его жизни.
И, наконец, наступил последний, двенадцатый месяц. Это был год со дня их свадьбы. Целый год Гусев был образцовым мужем, не дал ни одного повода для сплетен. Весь город N. привык к тому, что Гусев угомонился. Даже участковый Ермолкин убрал его фотографию из папки «Особо опасные для общественного порядка». Но в душе Гусева зрела буря.
Годовщина была назначена на субботу. Место выбрали живописное, турбаза «Сосновый скрип», что в сорока километрах от города N. Название турбаза получила не из-за музыкальных наклонностей сосен, а из-за скрипучих кроватей, на которых отдыхающие проводили бессонные ночи, размышляя о вечном и о том, как же все-таки неудобно спать на панцирной сетке.
Клава подошла к организации праздника с инженерным подходом. Была составлена смета, утвержден список гостей, и даже разработан график подачи горячих блюд. Гусев в этом процессе участвовал номинально, как вице-президент при президенте, то есть кивал, поддакивал и периодически пытался вставить слово о том, что неплохо бы пригласить Галю с почты.
– Галю? – переспросила Клава, сверяясь со списком. – Это которая с родинкой?
– Ну да, – оживился Гусев. – Она такая... воздушная.
– Воздушная? – Клава задумчиво постучала ручкой по столу. – Воздушные женщины плохо влияют на тягу двигателя. Не пойдет. Лучше пригласим тетю Пашу из тридцать второй. У нее устойчивый центр тяжести, и она привезет свой фирменный пирог с капустой.
Гусев вздохнул. Тетя Паша была женщиной основательной, напоминавшей по комплекции КАМАЗ с прицепом. Соблазнить тетю Пашу можно было разве что, заманив ее в гараж и предложив поменять колеса. Но Гусев был дипломатом. Он промолчал, справедливо рассудив, что на любом празднике будут и другие женщины. В конце концов, Клава не могла пригласить одних лишь тетушек и бабушек. Это было бы похоже на парад тяжелой техники.
И он не ошибся. В субботу в «Сосновом скрипе» собралось человек двадцать. Были коллеги Гусева по таксопарку, такие же обветренные мужчины, любители поговорить о пробках и коэффициенте полезного действия бензина. Были подруги Клавы, девушки практичные, с твердыми руками и твердыми же взглядами на жизнь. И среди них Гусев увидел прелестное создание, которое звали Нина. Она была невысокой, с каштановыми волосами, которые выбивались из-под косынки, и глазами цвета небесной синевы. Но, главное, она смеялась так, что у Гусева защемило сердце. Этот смех напоминал ему звон ручья, в котором он когда-то купался в детстве, и звон монет, которые он когда-то тратил на цветы.
– Это Нина, – сказала Клава, подталкивая мужа к столу. – Моя лучшая подруга. Она работает в библиотеке. Представляешь, у нее дома тысяча книг!
– Тысяча книг, – эхом отозвался Гусев, не сводя глаз с Нины. – Это же... целое состояние.
Нина была полной противоположностью Клавы. Если Клава походила на хорошо отлаженный механизм, где каждая деталь знала свое место, то Нина была похожа на забытую в механизме шестеренку, которая крутилась сама по себе и создавала легкий, но приятный хаос. Она не знала, что такое карбюратор и, что самое удивительное, совершенно не интересовалась техническими характеристиками автомобилей. Она говорила о Достоевском, Толстом и о том, как важно вовремя убирать пыль с корешков книг.
Гусев слушал ее и чувствовал себя тем самым кавалером, который был до Клавы.
– А я, – сказал он, решив блеснуть эрудицией, – я читал... ну, "Войну и мир". Там про Наполеона. Интересный был мужик, тоже любил женщин.
– Гусев, – строго сказала Клава, которая стояла рядом с салатом «Оливье». – Ты бы лучше помог накрыть на стол.
Гусев помог, но глаза его искали Нину. Когда он подавал ей тарелку с огурцами, его пальцы на секунду встретились с ее пальцами, и по его позвоночнику пробежал ток, способный завести заглохший трактор.
Праздник начался. Тосты лились рекой, не уступающей по ширине Волге во время половодья. Товарищ Ермолкин, который тоже был приглашен (Клава считала, что участковый в гостях – это гарантия порядка), произнес речь о том, что семья – это ячейка общества, а Гусев – это та самая ячейка, которая наконец-то остепенилась.
– За Гусева! – закричали гости. – За то, что он стал человеком!
Гусев смущенно улыбнулся и покосился на Нину. Она тоже пила за него. И улыбалась. Ее улыбка была как лазерный луч, прорезающий многолетнюю тьму брачного существования.
Наступил вечер, зажгли свечи, которые Клава привезла с собой в отдельном контейнере. В полумраке турбазовской столовой лица стали более загадочными, а намерения более очевидными. Гусев танцевал с Клавой, но глаза его косились на Нину, которая сидела в углу и перелистывала какой-то журнал.
– Клава, – шепнул он жене. – У меня голова болит. Пойду подышу воздухом.
– Иди, – разрешила Клава, занятая подсчетом, сколько бутербродов осталось. – Только недолго, я пока дорежу бутеброды, сало, солений добавлю.
Гусев вышел на веранду. Через минуту там же появилась Нина.
– Вам тоже душно? – спросила она.
– Мне легко дышится рядом с вами, – выпалил Гусев и сам испугался собственной смелости.
Нина рассмеялась.
– Гусев, вы такой забавный. Кто-то мне много про вас рассказывал, про ваши похождения.
– Это было в прошлой жизни, – сказал Гусев, чувствуя, как по его жилам разливается адреналин, столь желанный и такой знакомый. – Сейчас я другой. Я... я скучный, семейный, привязанный к жене.
– Скучный? – переспросила Нина, приближаясь. – А мне кажется, что в вас еще много огня.
И тут Гусев понял, что год его воздержания прошел даром. Он понял, что он не изменился, просто взял паузу, как хороший боксер перед решающим раундом.