Глава 9
Дорога забирала на самый север области, и с каждым десятком километров цивилизация отступала, сдавая свои позиции без боя. Сначала исчезла четкая белая разметка, потом по краям поползли глубокие выбоины, а после поворота на районный центр закончился и старый асфальт. Началась обычная бетонка, стыки которой отзывались в салоне старой «Нивы» глухими, тяжелыми ударами. Кожевников вел машину уверенно, но без спешки. Спина после пяти часов за рулем затекла, старая травма на пояснице противно ныла к непогоде, но он упрямо жал на газ. В багажнике внедорожника побрякивала запасная канистра с бензином, лежали две пятилитровые бутыли с водой и коробка с консервами. Бывший опер слишком хорошо знал, что такое глухие углы области, чтобы надеяться на придорожный сервис или местные магазины.
Через двести километров, когда ноябрьские сумерки окончательно сгустились и лобовое стекло стало затягивать мелкой, липкой изморосью, сыщик понял, что нужно тормозить. Сил на незнакомую разбитую грунтовку ночью уже не оставалось — глаза резало от постоянного напряжения, а фары едва пробивали серую водяную взвесь.
Он остановился у захудалого придорожного мотеля с полусгоревшей неоновой вывеской «Уют». Место было тоскливым: из местной чебуречной пахло пережаренным подсолнечным маслом, на щербатой стоянке угрюмо урчали мощными моторами два дальнобойных Камаза, а в узком коридоре пахло сыростью. Кожевникову достался крошечный номер с односпальной кроватью, тумбочкой рядом с ней и маленькой люстрой под потолком. Единственные удобства были в конце коридора, где постоянно капал кран.
Но сыщик не привередничал — за годы службы в уголовном розыске ему приходилось спать и на стульях в засадах, и на полу в деревенских сельсоветах. Он стащил тяжелые, покрытые коркой подсохшей грязи ботинки, лег на жесткий матрас и с удовольствием вытянул гудящие ноги. Перед глазами всё еще плыли бесконечные серые придорожные кусты. Кожевников закинул руки за голову и уставился в желтый потолок. Выселки были его последней точкой в этом деле. Будь они неладны, эти глухие углы. За тринадцать лет он проверил десятки таких деревень, потратил кучу личного времени и бензина. Если и здесь пусто, придется признать, что Прошина перехитрила его окончательно, и старая серая папка навсегда останется «глухарем». С этой невеселой мыслью он и уснул под мерный рокот грузовиков за окном.
Утром Кожевников встал в шесть, когда за окном было еще совершенно темно. Наскоро умылся ледяной водой из-под крана, от которой перехватило дыхание, и спустился в буфет. Выпил чашку крепкого, растворимого кофе из пластикового стаканчика и съел два бутерброда, которые брал с собой. Желудок заурчал, протестуя против такой бурды, как растворимый кофе, но детективу было не до жиру. Настоящая дорога начиналась именно сейчас.
Он выехал на трассу, когда блеклое солнце только начинало освещать верхушки огромных сосен. Через полчаса «Нива» завернула с бетонки на проселочную колею, и цивилизация кончилась окончательно. Навигатор в телефоне потерял сеть еще у мотеля, так что ехать приходилось по старой бумажной карте. Вокруг тянулась раскисшая от дождей глина, глубокие лужи, под завязку залитые черной болотной водой, и плотный, обступающий машину с двух сторон лес. Пару раз колеса срывались в колею, днище скрежетало по корягам, а двигатель надсадно выл, но старый внедорожник упорно полз вперед, раскидывая по сторонам ошметки липкой грязи. Кожевников крутил руль до ломоты в суставах, чувствуя, как машина балансирует на грани того, чтобы сесть на брюхо посреди этого безлюдного леса.
То, что предстало перед ним еще через два часа, когда деревья, наконец, расступились, оказалось гораздо хуже, чем на спутниковой карте в его городском офисе.
Выселки не просто казались заброшенными — они выглядели вымершими. Серые, почерневшие от времени и постоянных дождей бревенчатые избы стояли вдоль единственной искривленной улицы, словно покосившиеся гнилые зубы. У большинства домов крыши давно провалились внутрь, обнажая трухлявые, покрытые зеленым мхом стропила. Окна были заколочены крест-накрест серыми досками или просто зияли черными, пустыми проемами, из которых пахло плесенью и тленом. Никаких заборов почти не осталось — штакетины сгнили и ушли в землю, заросшую сухим, жестким бурьяном в человеческий рост. На месте некоторых подворий и вовсе виднелись лишь заросшие крапивой остатки кирпичных фундаментов да обгоревшие печные трубы.
В воздухе висела тяжелая, давящая тишина. Не было слышно ни привычного деревенского шума: не лая собак, ни мычания коров, ни детских голосов. Даже птицы здесь словно не летали. Только сырой ветер уныло шуршал сухими ветками старых тополей, да где-то на отшибе со скрипом раскачивалась на одной петле сорванная железная ставня. Это место казалось идеальным тупиком — концом географии, где можно было жить годами, не опасаясь, что сюда забредет случайный прохожий или нагрянет проверка.
Кожевников заглушил мотор. «Нива» замерла посреди раскисшей улицы, покрытой глубокими тракторными колеями. Сыщик вышел из машины, и его ботинки тут же утонули в липкой грязи почти по щиколотку. Он поднял воротник пальто, защищаясь от колючего ветра, и внимательно осмотрелся.
Посередине деревни, возле покосившегося общественного колодца с проржавевшим, мятым ведром, стояла единственная живая деталь этого мертвого пейзажа — старый, покрытый бурыми пятнами ржавчины мотоцикл «Иж» с коляской. Возле него, копошился хмурый мужчина в засаленной фуфайке и поношенной зимней шапке. Услышав непривычный для этих мест звук чужого автомобильного двигателя, он медленно разогнулся, держа в руке тяжелый разводной ключ, и уставился на пришельца недобрым, подозрительным взглядом.
Кожевников по-медвежьи, тяжело переставляя ноги в вязкой глине, пошел к колодцу. Каждое движение давалось с трудом, но лицо бывшего опера оставалось совершенно спокойным. Он шел так, словно всю жизнь только и делал, что гулял по деревенской грязи.
— Здорово, хозяин, — негромко сказал сыщик, останавливаясь в паре метров от мотоцикла и пряча руки в карманы пальто. — Дороги у вас тут, конечно, только на гусеничных танках ездить.
Мужчина не ответил. Он молча разглядывал городское пальто Кожевникова, его чистую, хоть и испачканную снизу обувь, и взгляд его становился всё более настороженным. Он незаметно перехватил разводной ключ пониже, так чтобы успеть ударить, если что....
— Ты кто такой будешь? — угрюмо спросил он прокуренным, сиплым голосом, сплюнув под ноги. — Чужие у нас тут не ездят. Ошибся дорогой, мил человек? Разворачивайся, пока совсем в болоте не сел. Через пару километров мост совсем сгнил, не проедешь. Дальше только глухая тайга.
Кожевников не стал юлить и тратить время на пустые разговоры. Профессиональное чутье подсказывало ему: перед ним стоит именно он. Пётр Прошин. Лицо мужчины за тринадцать лет деревенской жизни огрубело, обветрилось, заросло щетиной, на лбу легли глубокие складки, а в углах глаз собрались морщины. Но форма носа, тяжелая упрямая челюсть и эти тупые, слегка навыкате глаза полностью совпали со старыми фотографиями из серой папки, которую сыщик знал наизусть.
Сыщик спокойно залез во внутренний карман пальто. Пётр заметно напрягся, сделав полшага назад и приподняв руку с ключом, но Кожевников достал не удостоверение и не пистолет. Он вытащил из пачки сигарету, щелкнул дешевой зажигалкой, затянулся и выдохнул серый дым в сырой деревенский воздух.
— Я не ошибся, Пётр, — тихо, но очень отчетливо произнес Кожевников, глядя мужчине прямо в зрачки. — Я к тебе приехал. И к Тамаре твоей. Тринадцать лет вас по всей стране ищут, все ноги стерли. Хватит бегать, Прошин. Где девочка?
Пётр мгновенно изменился в лице. Оно из серого стало землисто-бледным, пальцы, сжимавшие разводной ключ, заметно задрожали, а в глазах мелькнул дикий, звериный страх человека, которого, наконец, загнали в угол после долгих лет спокойной лжи. Он открыл рот, но из горла вырвался лишь глухой, невнятный стон.
Это мой канал на МАХ. Приглашаю к себе в группу.