Декабрь 1913 года, Санкт-Петербург, угол Лиговки и Невского. Мокрый снег, гонимый балтийским ветром, лепит прямо в лицо. У чугунной ограды, нахохлившись, топчется человек в длинной серой шинели с оранжевым шнуром поперёк погон. На барашковой шапке поблёскивает круглая медная бляха с номером и гербом столицы. Левой рукой он придерживает шашку — ту самую «селёдку», прозванную в народе за узкий изогнутый клинок. Правая то и дело тянется к кобуре: внутри, как водится, пусто. Револьверов на всю команду не хватало, а кобуру с красным шнуром, знаком принадлежности к полицейскому ведомству, устав носить велит. Мимо проезжает пролётка, обдавая брызгами; извозчик насмешливо косится: «Что, фараон, замёрз?» Городовой поправляет усы — уставные, обязательные — и смотрит на огни соседнего трактира. На полушку бы сейчас чаю с сахаром… Но до конца смены ещё три часа.
Именно из таких бытовых мелочей складывался день человека, чья должность в Табели о рангах даже не значилась, но чья фигура стала одним из самых узнаваемых символов предреволюционной России. Кем же был усатый страж порядка, сколько он на самом деле получал — и мог ли прожить на свою зарплату?
Кто шёл в городовые и что за это платили
Городовой — низший чин городской полиции — не принадлежал к государственным служащим. Он нанимался по вольному найму, так же как любой чернорабочий на фабрике. Места в Табели о рангах у него не было, зато имелись медная бляха с личным номером, шашка и, по уставу, револьвер. По крайней мере, так полагалось на бумаге.
Набирали городовых преимущественно из отставных нижних чинов армии — драгун, егерей, унтер-офицеров, умевших хотя бы кое-как читать и писать. Предпочтение отдавалось женатым: считалось, что семейный человек осмотрительнее и менее склонен к загулам. Рост — не ниже двух аршин шести вершков, примерно 170 сантиметров. Усы обязательны. Физически здоров. Не судим. К этому, собственно, и сводился весь кадровый фильтр.
Закон от 14 апреля 1887 года «О численном составе и устройстве полицейских команд в городах» устанавливал жёсткую норму: один городовой на каждые 500 жителей. На каждые четыре городовых полагался один старший. В уездных городах с населением менее двух тысяч человек — не более пяти городовых на весь город. Посты расставлялись так, чтобы каждый дежурный видел коллег на соседних перекрёстках; каждый пост обслуживался тремя городовыми посменно. В Петербурге, например, в 1903 году насчитывалось 705 постов — то есть 2 115 городовых пешей полиции.
Первый рубеж: закон 1887 года. Исходно старшему городовому полагалось не более 180 рублей в год, младшему — не более 150. Прибавим 25 рублей ежегодно на обмундирование — и получим 12,5–15 рублей в месяц. Дворник в ту же пору получал 18, кухарка — 5–8, столичный чернорабочий — около 20.
Второй рубеж: после революции 1905–1907 годов. Правительство, напуганное размахом беспорядков и террора, почти вдвое увеличило расходы на полицию. Оклады городовых были подняты: старшему — не свыше 420 рублей в год (35 рублей в месяц), младшему — не свыше 360 рублей в год (30 рублей в месяц). Однако ключевое слово здесь — «не свыше». Финансирование городских полицейских команд шло не из казны Министерства внутренних дел, а из городских бюджетов. Городские думы, вечно стеснённые в средствах, регулярно недотягивали до установленного потолка. Жалованье задерживали; в 1907 году московская полиция получила из центра лишь одну двенадцатую причитавшегося бюджета.
Третий рубеж — реальность 1913–1914 годов. Именно поэтому большинство источников сходятся на цифре 20 рублей 50 копеек — таков был фактический среднемесячный заработок рядового городового накануне Первой мировой войны. Это существенно больше, чем по закону 1887 года, но заметно меньше, чем разрешённый максимум.
Для сравнения: средняя зарплата промышленного рабочего в России 1913 года составляла, по данным Министерства финансов, около 24 рублей в месяц; неквалифицированные чернорабочие получали примерно 20 рублей; а вот высококвалифицированный токарь или слесарь на петербургском заводе мог зарабатывать 75–120 рублей — суммы для городового совершенно невообразимые. Околоточный надзиратель, прямой начальник городового, получал 50 рублей; околоточный носил уже чиновничий мундир, имел классный чин и мог рассчитывать на приличную квартиру. Городовой же стоял на нижней ступеньке, вровень с землекопом или грузчиком.
Буханка, фунт мяса и «казёнка» на прилавке 1913 года
Чтобы понять, много это или мало — 20 рублей 50 копеек, — отправимся с городовым на рынок. Благо он был там частым гостем: рынки входили в зону его ответственности, а заодно — и в зону его житейских интересов.
Итак, утро. Хлеб. Батон чёрного хлеба весом в 400 граммов — три копейки. Батон белого сдобного — семь. Если брать по буханке ржаного в день, в месяц выйдет около 90 копеек. Мука ржаная шла по шесть копеек за килограмм, пшеничная высшего сорта — по 24. Картофель свежего урожая — 15 копеек за килограмм, старого — пять.
Дальше — мясной ряд. Говядина лопатка — 45 копеек за килограмм, свинина шейка — 30, телятина вырезка — 70. Курица парная — 80 копеек за кило. Рядовой городовой брал свинину или говядину подешевле: фунт (409 граммов) мякоти обходился примерно в 19 копеек. Если позволить себе мясо через день, в месяц набегало три-четыре рубля. Молоко — 14 копеек за литр; при ежедневной бутылке — ещё 4 рубля 20 копеек. Десяток отборных яиц — 25 копеек. Сахарный песок — 25 копеек за килограмм. Масло сливочное — 1 рубль 20 копеек за кило (это уже роскошь). Масло подсолнечное — 40 копеек за литр, им и обходились. Чай листовой, без которого не мыслилось ни одно российское застолье, — 3 рубля за килограмм; на месяц хватало ста граммов за 30 копеек.
Обед в дешёвой кухмистерской на окраине — 15 копеек за два блюда. В трактире поприличнее — уже 30–50 копеек. В ресторане — от полутора рублей. Городовой в ресторан, разумеется, не ходил. В трактир заглянуть мог: полстопки водки с солёным огурцом — шесть копеек. Бутылка «красноголовки» в казённой винной лавке — 40 копеек. Кружка разливного пива «Венского» — шесть-десять копеек. Курить городовому было можно, хоть и не на посту: папиросы — три копейки за десяток в солдатской лавке.
Если сложить минимальный продуктовый набор на месяц для одинокого мужчины при крайней бережливости, выйдет примерно следующее: хлеб — рубль, мясо — 3–4 рубля, молоко — 3 рубля, крупа и картофель — рубль, яйца — рубль, чай-сахар — рубль, масло постное и прочая мелочь — ещё рубль. Итого 10–12 рублей уходило на еду. Прибавьте табак, прачечную, баню, случайный извозчик — и вот уже 15 рублей как не бывало. А из 20,5 рублей это почти три четверти месячного дохода.
Чтобы читатель мог ощутить масштаб этих цифр физически, переведём их в понятные современные ориентиры — не через абстрактный золотой паритет, а через потребительскую корзину. Килограмм говядины в 1913 году стоил около 45 копеек; сегодня в российском магазине это примерно 600–700 рублей. Значит, покупательная способность одной копейки в мясном эквиваленте — около 14–15 современных рублей. Царский рубль, выходит, тянет примерно на 1 400–1 500 нынешних рублей. Тогда 20,5 царского рубля — это около 29 000–31 000 современных рублей в месяц. Для справки: при расчёте через золотой паритет (0,774 грамма золота в рубле) и нынешнюю цену золота получается иная, более высокая цифра — порядка 110 000 рублей, но этот метод искажает реальность, потому что золото за столетие изменило свою покупательную силу несоизмеримо сильнее, чем хлеб и мясо. Потребительская корзина — честнее.
Квартирный вопрос и ловушка «двадцати пяти на обмундирование»
Аренда жилья съедала оставшееся. Квадратный аршин (0,5058 квадратного метра) обходился в Петербурге примерно в 25 копеек в месяц, в Москве — в 20, в провинции — дешевле. По данным статистики 1914 года, однокомнатная квартира с отоплением, освещением и обстановкой стоила в среднем по стране 12 рублей 28 копеек в месяц. Городовой, разумеется, такую не снимал: он довольствовался каморкой в шесть-восемь квадратных метров — 3–5 рублей в месяц — либо ютился в полицейской казарме, где было тесно и шумно, но казённо. Семейные селились в подвалах и на чердаках доходных домов.
Если вычесть из 20,5 рубля еду (12) и квартплату (4), у городового на руках оставалось четыре-пять рублей в месяц на всё остальное. И вот здесь мы подходим к самой болезненной статье расходов — обмундированию.
Государство выдавало городовому 25 рублей в год на поддержание формы. Казалось бы, целых две месячных зарплаты. Но взглянем на реальный прейскурант: мундир парадный из тёмно-зелёного гвардейского сукна — 70 рублей, сапоги парадные — 20, шинель — около 15, фуражка — 3 рубля, эполеты золочёные — 13 рублей. Добавим повседневный китель (25 рублей), вторую пару сапог яловых (5–7 рублей), гимнастёрку, шаровары — и полный комплект формы тянул хорошо за сто рублей. Четыре-пять годовых пособий.
Хуже того: шашку и револьвер городовой тоже формально покупал за свои деньги. Шашка драгунского образца — 15 рублей. Револьвер — 30 рублей (шёл ли с армейских складов морально устаревший «Смит-Вессон» или более современный «Наган» — зависело от щедрости интендантов). Кобура, портупея, патроны — ещё расход. А годовое пособие на всё про всё — 25 рублей. Неудивительно, что многие выходили на пост с пустой кобурой. Историк Михаил Михайлович Богословский вспоминал: «С 80-х годов их стали вооружать и револьверами, но так как револьверов на весь персонал не хватало, то, как рассказывали, по крайней мере, многие носили только пустые кобуры с красными шнурами». Красный шнур болтался, наводя уважение на прохожих, но проку от него в случае реальной схватки с вооружёнными грабителями — а таковые в тёмных переулках водились — было ноль.
Что городовой мог купить — и о чём не смел мечтать
При четырёх-пяти «свободных» рублях в месяц круг доступных трат был узок. Приличный костюм-тройка стоил 8–10 рублей — две свободные месячные зарплаты. Пальто — 11–15 рублей. Часы швейцарские карманные — 10 рублей; настенные «от Фаберже» — 34. Ни о чём подобном городовой не мог и помыслить. Сапоги яловые — пять рублей; их он покупал, потому что без сапог на службу не выйдешь. Рубаха выходная — три рубля, роскошь, позволительная раз в полгода.
Билет в оперный театр на галёрку — 30–60 копеек. Синематограф — от 30 копеек до рубля. Раз в месяц можно было себе позволить. Трамвай — пять копеек за поездку. Извозчик через весь город — 20 копеек. Газета — три копейки. Почтовая марка — семь копеек. Всё это — мелкие радости, доступные, но ощутимо кусавшие бюджет.
Теперь — о вещах заведомо недоступных. Велосипед, входивший в моду среди околоточных надзирателей, — 30–40 рублей. Хорошая дойная корова — около 60 рублей. Лошадь армейская — от 36 до 50 рублей. Винтовка охотничья — 25–30 рублей. Патефон — 35–50. Швейная машинка — 60–80. Каждая из этих «больших покупок» равнялась двум-трём месячным жалованьям, а то и превышала их. Чтобы накопить, городовой должен был годами отказывать себе в самом необходимом.
Вот осязаемый срез: на 20,5 рубля городовой мог купить 45 килограммов говядины, 146 литров молока, 82 буханки чёрного хлеба либо полсотни бутылок казённой водки. Мог, разумеется, не покупал — нужно было ещё платить за угол и чинить прохудившиеся сапоги.
Шесть часов на ветру и пустая кобура
День городового начинался затемно. Шестичасовая постояя смена с обязательным патрулированием: не стой столбом, а прохаживайся, следи за прохожими, газетчиками, разносчиками, питейными заведениями, за своевременным зажиганием фонарей, за вывозом нечистот. Затем — свободные часы, уходившие на присутствие в участке, помощь околоточному, разбор пьяных, сопровождение задержанных. К ночи — снова обход. Спал урывками. Инструкция требовала от городового досконального знания своего участка, всех жителей, их рода деятельности и поведения.
Жил он тут же, среди тех, кого охранял. Соседи знали его в лицо. Дворники были главными союзниками: по свистку стража порядка из подворотен выскакивали два-три дюжих мужика с мётлами и помогали скрутить буяна. Дворники, кстати, носили специальную бляху и свисток — они считались внештатными сотрудниками полиции.
Отношения с торговцами выстраивались по неписаному, уходившему корнями в глубину веков кодексу: «праздничные» подношения — рубль-другой к Рождеству и Пасхе от каждого лавочника — не воспринимались как взятка. По свидетельству современников, население считало это старинной традицией, способом смазать неповоротливый бюрократический механизм. Жалобы на полицейские вымогательства поступали редко и лишь тогда, когда городовой терял чувство меры.
Более того, как показывают архивные расследования, многие приставы тратили «праздничные» деньги не на себя, а на подчинённых. Пристав 2-го участка Хамовнической части Москвы подполковник П.Ф. Бояновский, как выяснило следствие, все 600 рублей, собранные с торговцев, пустил на оплату сверхурочной работы городовых. Его петербургский коллега — командир 4-й роты столичной полиции капитан Задорновский — за счёт «мзды» от владельцев квартир свиданий и букмекеров вооружил личный состав маузерами и приобрёл велосипеды, что радикально повысило мобильность вверенного подразделения. Это не оправдание коррупции — это иллюстрация того самого хронического недофинансирования, при котором полицейский начальник вынужден был искать неформальные источники дохода, чтобы его люди могли выполнять свою работу.
«Как наши отцы давали и как после нас будут давать»
Малочисленность полиции — отдельный, поражающий воображение факт. На всю огромную империю, от Варшавы до Владивостока, к началу 1917 года приходилось около 156 тысяч сотрудников органов внутренних дел. В Калужской губернии служили один полицмейстер с помощником, три пристава, двенадцать околоточных надзирателей, двадцать старших и восемьдесят младших городовых. В Хабаровске полицейских было тридцать человек, во Владивостоке — сто тридцать шесть, в Ростове-на-Дону — пятьдесят семь.
Никита Хрущёв, выступая на июльском пленуме ЦК КПСС в 1953 году, вспоминал о своей молодости: «Товарищи, я впервые увидел жандарма, когда мне было уже, наверное, двадцать четыре года. На рудниках не было жандарма. У нас был один казак-полицейский, который ходил и пьянствовал. В волости никого, кроме одного урядника, не было». Будущий глава советского государства вырос, ни разу не столкнувшись с пресловутым «полицейским государством», — просто потому, что полиции в российской глубинке почти не существовало.
И при всём этом городовые нередко пользовались уважением населения. Во время Февральской революции 1917 года, когда обезумевшая толпа вытаскивала стражей порядка с постов и вершила самосуд, в новые органы власти поступали коллективные письма от рабочих с требованием освободить «своего» городового — честного, справедливого, не бравшего лишнего. Таких, увы, спасли немногих.
Что осталось за кадром
Так можно ли считать, что городовой в Царской России получал достойное содержание? Формально его оклад был сопоставим с заработком низкоквалифицированного рабочего и заметно уступал среднему заработку промышленного рабочего. Фактически же, после вычетов на жильё, питание и неизбежное обновление формы, у него не оставалось почти ничего. Он нёс ответственность за порядок на улице, рисковал жизнью и стоял по доходам вровень с дворником.
Был ли этот разрыв уникальной российской проблемой? В Британии констебль получал около 25–30 фунтов в год, что в пересчёте составляло примерно 235–280 царских рублей — около 20–23 рублей в месяц, практически столько же. В США патрульный зарабатывал 800–1 000 долларов в год, что по паритету давало порядка 30–40 рублей в месяц. Российский городовой не был исключительным бедняком на фоне западных коллег — низовое звено полиции всюду оплачивалось скудно. Разница заключалась в другом: в Штатах или Британии эта скудость компенсировалась стабильностью выплат и общественным весом службы. В России ни того, ни другого не было.
А как считаете вы: могло ли царское правительство платить городовым больше — или скудное жалованье низших полицейских чинов являлось неизбежным следствием бедности огромной аграрной страны, тянувшей сразу несколько непосильных финансовых обязательств, от строительства железных дорог до гонки вооружений? Что важнее для государства — количество полицейских на душу населения или качество жизни каждого из них?