В кабинете уролога время, казалось, застыло в густом, тяжелом янтаре. Воздух здесь был пропитан неуловимым запахом стерильности, который смешивался с застарелой тоской и едва уловимой нотой хлорки. Изя Соломонович, мужчина почтенных лет с благородной сединой на висках и взглядом человека, видевшего на своем веку больше, чем хотелось бы, сидел на краю холодной кушетки. Его спина, привыкшая к тяжести прожитых десятилетий, была неестественно прямой, а пальцы, сжимавшие ручку, побелели от напряжения.
Перед ним лежал лист бумаги — безмолвный судья, требующий предельной откровенности. Анкета. Этот бездушный пергамент не знал жалости и требовал фактов в их первозданной, неприкрытой наготе. Строчки расплывались перед глазами Изи, сливаясь в одно сплошное серое пятно бюрократии. Он уже мужественно преодолел лабиринты вопросов о хронических болячках и перенесенных операциях, но теперь наткнулся на непреодолимую стену.
Вопрос номер семнадцать гласил: «Дата последнего полового акта».
Ручка в его руке замерла над пустой графой. В этот момент Изя почувствовал себя так, словно его попросили публично раздеться на центральной площади. Это было не просто воспоминание, это была интимная тайна, священная территория их с Цилей брака. Дата. Чертова конкретная дата! Он попытался напрячь память, но та, эта предательница, подсовывала лишь обрывки: вот они смотрят телевизор, вот Циля ругает его за невымытую посуду... Но когда? В каком году? В каком месяце? Память превратилась в старый, заезженный патефон, который крутил одну и ту же пластинку быта.
Стыд ледяной волной окатил его с головы до ног. Признаться врачу в том, что он не помнит? Это было равносильно признанию в собственной мужской несостоятельности. Нет-нет, так не пойдет. Он еще ого-го! Просто... просто память уже не та. Нужно было действовать решительно.
Дрожащей рукой Изя достал из кармана брюк телефон. В стерильной тишине кабинета писк разблокировки экрана прозвучал оглушительно громко. Он набрал знакомый номер. В трубке раздались долгие гудки — каждый из них бил по барабанным перепонкам молотом судьбы.
— Алло? — наконец раздался на том конце провода голос Цили Абрамовны. Голос был сонным и настороженным одновременно.
Изя сглотнул комок в горле. Он набрал полную грудь воздуха и выпалил на одном дыхании, стараясь придать голосу максимум будничности:
— Циля, когда мы с тобой последний раз спали?
На том конце провода повисла пауза. Тишина была такой густой, что ее можно было резать ножом. А затем Циля произнесла фразу, которая в один миг разрушила всю драматичность момента и низвергла его в пучину абсурда:
— А кто звонит?
Изя оторвал телефон от уха и несколько секунд смотрел на него с выражением крайнего изумления и обиды. Он снова поднес аппарат к уху.
— Циля! Это я! Изя! Твой муж!
— А-а-а, Изя... — протянула она так, будто только что вспомнила о его существовании. — А что ты спрашиваешь? Ты что там делаешь?
— Я у врача! — прошипел он в трубку, косясь на дверь кабинета. — Мне нужно заполнить анкету! Отвечай по существу!
В трубке послышалось шуршание и тяжелый вздох.
— Ой, Изя... Дай-ка подумать... — она явно перебирала в уме события последних лет. — Ну... это было... до того как ты купил новые зимние ботинки или после?
— Циля! Какие ботинки?! Мне нужна дата!
— Ну не кричи ты так! Я же не робот! — обиделась она. — Давай так: это было в тот день, когда по телевизору показывали «Иронию судьбы». Или это было на прошлой неделе? Нет-нет, на прошлой неделе мы только ругались из-за мусорного ведра...
Изя закрыл глаза свободной рукой. Его плечи безвольно опустились. Ручка выпала из ослабевших пальцев и покатилась по кафельному полу с тихим стуком.
— Циля... — простонал он в трубку голосом человека, потерпевшего полное фиаско.
Врач за дверью кашлянул.
— Ладно-ладно! — сдалась Циля. — Скажи им... Скажи им... что это было в прошлом году! Где-то там! И пусть отстанут!
Изя нажал на отбой. Он поднял упавшую ручку с пола, чувствуя себя совершенно опустошенным. Взглянув на вопрос анкеты еще раз, он криво вывел печатными буквами: «В ПРОШЛОМ ГОДУ». Поставив точку с такой силой, что едва не порвал бумагу, он вложил анкету обратно в папку врача.
Дело было сделано. Тайна осталась тайной. А стыд... Стыд теперь можно было разделить на двоих.