Следы на подоконнике.
Как будто есть негласное правило: то, что постоянно на слуху и на виду, люди чаще всего и не видят по-настоящему. Ставят галочку: «ну тут всё понятно» — и даже не задумываются, что за этой картинкой может быть совсем другая история.
В последнее время эта мысль не отпускала её. Всплывала в сознании, разрасталась. Она примеряла эту настырную мысль к миру — и к себе в том числе. Она вообще любила вдумываться, разбирать по косточкам любое явление, будь то школьная теорема или случайная реплика соседки. Может, поэтому учёба давалась ей так легко. Может, поэтому и участвовала она во всех мероприятиях и кружках, какие только были в их школе, почти ежедневно возвращаясь домой в десятом часу.
Хотя нет. Это — по другой причине. И причина эта с минуты на минуту даст о себе знать.
За окном, за мутным стеклом, шуршал мелкий дождь — не то, чтобы лил, но противно моросил. Сентябрьское утро цедило тоскливый свинцовый свет сквозь неплотную ткань штор с неохотой. Как будто само не выспалось и теперь мстило всему миру, никак не желая менять мутные сумерки на что-то более внятное. Но время неумолимо и рано или поздно это должно было случиться.
— Наталья! Вставай, кому сказано! Или мне подойти?!
Голос отчима — хриплый, прокуренный — сотряс тишину. Девочка вздрогнула, хотя ждала этого каждое утро. Почти сразу из спальни донеслось бессвязное бормотание матери — проклинающей и дочь, и мужа-горлопана. Для матери наутро нормальных людей не существовало: все придурки, лентяи и скотины.
Обращение полным именем всегда звучит сурово. Особенно от бывшего военного с похмелья. А ведь она когда-то сама топала ногой и требовала, чтобы её звали именно так. Обращение «Наташа», а тем более «Наташка» она никогда не принимала. Как к собаке какой-то обращаются. Или к кошке. Поэтому для родителей она была Натальей, для бабушки — Натой, а для одноклассников — Наной. Лишь бы не было ненавистного «шка».
Девочка вскочила с кровати, как всегда уже заправленной, и пулей вылетела в коридор, юркнув в ванную раньше, чем отчим успел её заметить. С того самого дня она не позволяла себе оставаться с ним наедине в закрытой комнате. Старая плитка под ногами была холодной даже через носки, пахло сыростью и хлоркой. Она быстро почистила зубы, паста обожгла дёсны мятой, сполоснула лицо. На кухне схватила с вечера приготовленный контейнер, пластик на ощупь был прохладным и чуть влажным, и мусорный мешок. Выскочила на лестничную клетку прежде, чем отчим опомнился. Только закрыв дверь снаружи на ключ, она выдохнула и позволила себе чуть расслабиться.
Запах подъезда — кисловатый, с нотками кошачьей мочи и старого линолеума — встретил её привычной горечью. Мешок привычно звякнул в мусоропроводе. Металлическая створка глухо ударилась о раму. Нана быстро зашагала вниз по обшарпанной лестнице, перила под рукой были влажными и шершавыми, с отколотой краской.
Впереди — долгий день. Если повезёт, к вечеру, когда она вернётся с очередного кружка, родителям будет уже не до неё.
Телефон в кармане толстовки внезапно ожил. Короткая вибрация вырвала её из мыслей. Сообщение от него!
Она ждала этого весь вчерашний вечер и половину ночи, пока наконец не провалилась в тревожный, тягучий сон. Экран засветился холодным белым светом, выхватывая из сумрака площадки её побелевшие пальцы.
«Мне стало хуже. Я боюсь один. Приезжай, пожалуйста.»
Она замерла на площадке между третьим и вторым. Сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто, глухо отдаваясь в висках. В горле пересохло. Пальцы, сжимавшие корпус телефона, побелели. На экране, поверх букв, отражалось её собственное лицо — испуганное, бледное, с кругами под глазами.
В последнее время его состояние улучшалось, она же говорила с врачами! Они много гуляли в больничном парке. Может, он просто накручивает себя? Или так пытается привлечь её внимание? Мысли кружили в голове словно исполинские чёрные грифы.
Нет. Рисковать нельзя.
Он — единственный, кто понимает её. Единственный, кто придаёт её жизни значение. Даже когда ему было хуже, чем ей, он ставил её чувства выше своего состояния. Нана помнила, как он, морщась от боли, улыбался и говорил: «Ты главное не переживай. У меня всё будет хорошо». Ложь, конечно, но какая-то тёплая, уютная, в которую хотелось завернуться, как в старый плед.
Они познакомились полгода назад. В школе объявили набор волонтёров для ухода за тяжелобольными. Нана записалась, не раздумывая — инстинктивно, как всегда. Одноклассницы кривились: «Выносить утки под стариками?» — но она отмахивалась: все люди заслуживают человеческого отношения, хотя дело было конечно не только в этом.
Войдя в палату вслед за медсестрой, она ожидала увидеть дряхлого старика. Вместо этого — парень примерно её лет, бледный, с усталым, но привлекательным лицом.
Потом уже она обратила внимание и на коляску, в которой сидел парень, и на шрамы на его запястьях.
- Ну, знакомьтесь! – сказала медсестра просто и вышла из палаты в коридор, где её ждал ещё пяток волонтёров – все, кого удалось привлечь.
— Привет. Можно звать Наной, — слова вылетели сами, а щёки залило жаром. Почему-то ей стало неловко — то ли от того, что они остались наедине, то ли оттого, что она стояла на своих ногах.
— Привет, — он улыбнулся. — Извини, что встречаю сидя.
И в этой улыбке было столько искренности, сколько она не видела за все свои пятнадцать лет. Смущение отхлынуло, и она улыбнулась в ответ, удивляясь собственной смелости.
Они проговорили до вечера. Общих тем оказалось больше, чем она могла предположить: книги, фильмы, странные привычки, взгляд на жизнь. Тогда она впервые почувствовала, что в мире есть что-то кроме выживания. Потом были прогулки по парку — она катила его коляску и рассказывала школьные нелепицы.
Дождливые дни они проводили в палате, обсуждая книги и фильмы. Или просто рубились в приставку, на стоящем в углу старом телике с выпуклым кинескопом – небольшая привилегия, которую его отец смог выбить у заведующего отделением.
Его отца она за все полгода видела лишь раз. Солидный мужчина с сединой на висках в дорогом на вид кашемировом пальто и старомодной шляпе. Он поразил Нану своим холодным, как будто выгоревшим взглядом голубых глаз на обветренном лице. Нана выскочила за дверь, не рискнув даже поздороваться.
Они никогда не говорили о семьях. Но она чувствовала — их ситуации похожи. Ей казалось, что мать и отчим так же безразличны к ней, как его отец — к нему. Но им было хорошо вдвоём.
Первый поцелуй случился почти случайно. Они смотрели фильм на её планшете в парке, провод наушников натянулся, они повернулись одновременно — и лица оказались слишком близко. Взгляд встретился со взглядом, а остальное получилось само собой, естественно и легко.
Только ночью, лёжа в кровати под звуки пьяных песен с кухни, она поняла, что произошло. С этого момента жизнь стала другой. Внешне ничего не изменилось: дом, школа, кружки. Но всё отодвинулось на второй план, стало бледным фоном между теми мгновениями, когда они были вместе.
И вот теперь она стояла на лестнице и читала эти страшные строки.
Раздумья заняли не больше минуты. Она сбежала по ступеням, перепрыгивая через две, набирая на ходу: «Ты вызвал сестру? Прошу, держись. Я уже еду». Пальцы дрожали, буквы прыгали, но она отправила сообщение, сунула телефон в карман и рванула к остановке.
Двор встретил её серой, липкой сыростью. Асфальт блестел под ногами, весь усыпанный мелкими лужицами, в которых дрожали отражения свинцового неба. Ветер доносил запах мокрой листвы и выхлопных газов с ближайшей дороги. Она бежала, перепрыгивая лужи, кеды хлюпали по мокрому покрытию, оставляя тёмные следы.
Едва не наступила на худую серую кошку, внезапно выскочившую на тротуар из-под старой скамейки. Зверёк метнулся в сторону, бесшумный и быстрый, как тень. Нана чертыхнулась, и в тот же миг поскользнулась на мокром листе, прилипшем к асфальту. Тело качнулось назад, руки взметнулись в воздухе, пытаясь ухватиться за что-то невидимое, и она полетела спиной вперёд — прямо в грязную, маслянистую лужу.
Но падения не случилось.
Кто-то схватил её за плечи железной хваткой. Пальцы твёрдые, уверенные, но не грубые. Она дёрнулась, против воли вспоминая тот роковой день: чужие руки, запах перегара, страх, сжимающий горло. Но голос, раздавшийся над ухом, был совсем другим.
— Неужели то, куда вы спешите, действительно настолько важно, чтобы прыгать в грязную воду в такой ненастный день?
Голос, мягкий, текучий, с едва уловимым восточным акцентом, прозвучал неожиданно успокаивающе. Нана подняла глаза. Перед ней стоял мужчина, на вид которому можно было дать и тридцать, и пятьдесят — лицо без возраста, с аккуратной кучерявой бородкой и зачёсанными назад чёрными с проседью волосами, почти до плеч. Одет просто: тёмное пальто, шарф, остроносые ботинки. Но глаза — колючие, жёсткие, но чуть лукавые, как у человека, который много видел и ничего не боится.
— Я… я… — она запнулась, глотая слова, воздух застревал в горле. — Мне нужно…
— Ну коли так, — он улыбнулся, и улыбка его оказалась тёплой, как редкий солнечный луч в этот серый день, — то вам явно стоит поторопиться. Ибо нет под этой луной ничего печальнее, чем упущенный шанс.
Он аккуратно поставил её на сухое место, убрав руки с плеч. Нана почувствовала, как на плечах осталось тепло, мимолётное, но ощутимое.
— Ага, — выдохнула она и бросилась бежать.
Секундой позже спохватилась, обернулась, чтобы хоть как-то поблагодарить, но незнакомец уже сворачивал за угол. У его ног важно вышагивала та самая худая серая кошка. Хвост трубой, взгляд — внимательный, почти человечий.
Нана мотнула головой и побежала дальше. Внутри пульсировала одна мысль: успеть, успеть, успеть. В ушах шумел ветер, а под ногами хлюпала вода.
Она влетела в больничный вестибюль, сбивая на ходу капли с толстовки. Запах дезинфекции и лекарств ударил в нос — резкий, химический, почти осязаемый. Плиточный пол под ногами был вылизан до блеска, и эхо от её шагов разносилось по пустому холлу, как стук метронома. Она почти бегом миновала регистратуру, проскочила мимо медсестры, которая что-то крикнула ей вслед, и взлетела по лестнице на второй этаж, держась за холодные перила.
Дверь палаты была приоткрыта, в коридор падала полоса холодного света. Нана толкнула дверь и замерла на пороге.
Он лежал на койке, повернувшись лицом к стене, и плечи его мелко вздрагивали. Не плакал — просто дрожал. Как будто внутри него застыл холод, который не мог выйти наружу.
— Я пришла, — сказала она тихо, шагнув внутрь. Голос прозвучал хрипло, почти чуждо.
Он медленно повернулся. Лицо его было бледным, с едва заметной красной сеточкой сосудов — последствия недавно отступившего жара. Но глаза, те самые, тёплые и внимательные, при виде неё чуть ожили. Он улыбнулся — той же улыбкой, что и в первый день, только теперь она была слабее, словно потухшая спичка.
— Ты пришла, — прошептал он, и голос его был сухим, как осенняя листва. — Я уже не верил… что ты успеешь.
Она подошла к кровати, села на край, чувствуя, как пружины матраса прогибаются под её весом. Ткань простыни была грубой, накрахмаленной, пахла кипятком и мылом. Она взяла его руку, прохладную, с выступающими венами, и сжала в своей.
— Глупости, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрже. — Я всегда успеваю.
— Не всегда, — ответил он, и в глазах его мелькнула тень. — В тот день не успела… но ты не знаешь. Я тебе не рассказывал.
Она хотела спросить, но он сжал её пальцы и продолжил почти скороговоркой:
— Я хочу сказать тебе кое-что. Если я не выберусь отсюда… Ты должна знать. Это не твоя вина. Никогда не думай, что это из-за тебя. Это только я. Они все – из-за меня! Я не заслуживаю…
— Заслуживаешь, — сказала Нана твёрдо, почти грубо. Она уже знала, что только так можно прекратить срыв. — Каждый заслуживает. Даже если кажется, что нет. Я знаю.
Он посмотрел на неё удивлённо, как будто она сказала что-то невероятное.
— Откуда ты можешь знать? — спросил он.
Она хотела ответить, но слова застряли в горле. Потому что она не знала. Но почему-то чувствовала, что это правда. Где-то глубоко внутри неё жила вера, что у каждого есть право попробовать снова.
Она просто сказала:
— Я знаю. И ты тоже узнаешь. Когда-нибудь. Обещай мне, что будешь жить.
Он долго смотрел на неё, потом медленно кивнул.
— Попробую, — сказал он. — Ради тебя.
Он положил голову на её колени и наконец перестал дрожать. Она медленно и монотонно гладила его по спутанным русым локонам, а за окном моросил дождь. Стекло было покрыто каплями, которые стекали вниз, оставляя мокрые дорожки, и было в этом что-то успокаивающее, как будто мир плакал, но не зло, а просто очищаясь. Запах дождя проникал сквозь неплотно прикрытую форточку, смешиваясь с больничным воздухом, и становилось легче дышать.
На тумбочке у койки она заметила то, чего раньше не видела. Рядом с фотографией сельского дома — старый компас с мутным стеклом. Ржавая стрелка замерла, указывая на северо-восток.
— Твой? — спросила она.
Он повернул голову и поморщился.
— Отца. Он принёс вчера. Сказал, что это меня спасёт. — Костя усмехнулся горько, без веселья. — Он верит во всякую чушь. Думает, что если достаточно сильно захотеть, то всё пройдёт.
Он замолчал, и Нана не стала спрашивать дальше. Но запомнила, как дрогнул его голос на слове «отец». Не с ненавистью. С обидой. Как будто тот, кто должен был быть рядом, вечно искал где-то спасения, вместо того чтобы просто прийти и обнять.
Она провела с ним почти весь день. Они говорили о всякой ерунде: о книгах, о фильмах, о том, каким будет лето через год, когда он сможет ходить (она верила, что сможет). Иногда замолкали, слушая тиканье настенных часов, мерное, успокаивающее. Вкус чая из пластикового стаканчика был горьковатым, с привкусом лимона, который она раздавила ложкой. Она пила его маленькими глотками, чувствуя, как тепло разливается по груди.
Когда начало смеркаться, и за окном зажглись жёлтые огни фонарей, отражаясь в мокром стекле, она поняла, что пора.
— Мне нужно идти, — сказала она, не разжимая руки. — Но я приду завтра. Обязательно.
Он кивнул, и в его взгляде была благодарность, смешанная со страхом — страхом, что она не вернётся, или что он сам не сможет дождаться.
Она поцеловала его в сухой, горячий лоб, и вышла из палаты, не оглядываясь. За спиной остался тихий монотонный писк и шелест простыни. Гулкое эхо шагов струилось за ней по больничному коридору, чем-то отдалённо напоминая колокольный звон. На подоконнике она заметила отпечатки чьих-то лап — маленькие, мокрые.
— Разве тут можно с животными?.. — пожала плечами и вышла.
Домой она возвращалась в сумерках. Воздух стал ещё более влажным, к запаху прелых листьев добавилась накопившаяся за день вонь бензина. Фонари разливали по лужам жёлтые маслянистые пятна, и отражения дрожали, как живые. Под ногами хрустел мелкий гравий, смешанный с опавшими листьями, — влажный, скользкий.
Она подошла к своему дому, поднялась по пыльной лестнице, и уже на площадке услышала пьяные голоса и звон посуды. Сердце кольнуло тревогой, но она заставила себя вставить ключ в замок.
В прихожей пахло перегаром и дешёвым табаком. Мать сидела на кухне, уставившись в одну точку на стене, перед ней стояла наполовину пустая бутылка. Услышав щелчок задвижки, в дверях гостиной показался отчим — грузный, красномордый.
— Ты г-где б-была?! — прохрипел он. — Гуляешь? Школу прогуляла? Шляешься до ночи, мать позоришь… П-придётся тебя проучить!
Нана почувствовала, как дыхание перехватило. Знакомый страх скрутил живот холодным узлом. Но она заставила себя стоять прямо, глядя ему в глаза.
— Я была в больнице. У друга. Он тяжело болен.
— Плевать мне на твоих друзей, — рявкнул он, вынимая ремень из старых брюк с оттянутыми коленями. — Ты у меня дома. Я тут главный. Иди в комнату!
Она попыталась проскользнуть мимо, но он схватил её за руку, сжал до боли. Пальцы его были влажными и горячими. Кислая вонь резко ударила в нос, на глазах выступили слёзы.
— Стой, — прошипел он. — Я с тобой ещё не закончил.
Девочка бросила на кухню взгляд полный отчаянной надежды, почти мольбы.
Мать на кухне безразлично смотрела в их сторону. Встретилась взглядом с дочерью. И, пожав плечами, отвернулась к недопитому стакану.
Волна горечи, смешанной со жгучей яростью, захлестнула сознание Наны.
Она рванулась, чувствуя, как ногти впиваются в кожу, и метнулась обратно к двери, всем телом ударившись в полотно. Дверь не поддалась. Она же сама, заходя, заперлась изнутри! Обламывая ногти, судорожно открыла внутренний засов и рванула дверь наружу.
Но было поздно, за волосы её схватила грубая рука. От боли потемнело в глазах. Нана попыталась схватиться за одежду на вешалке и поняла, что в руках у неё зонт. Не глядя, наотмашь ткнула острым концом себе за спину. Попала во что-то мягкое. Сзади раздался сдавленный всхлип, и хватка ослабла.
Девочка выскочила на площадку, не позволяя себе обернуться, с силой захлопнула дверь и заперла её снаружи. В ушах дико стучала кровь, лицо горело, а злость неожиданно придала ей сил. И она побежала вниз, перепрыгивая через несколько ступеней сразу, не обращая внимания на вой матери, глухо раздающийся из-за закрытой двери.
На очередной площадке споткнулась обо что-то маленькое, серое, с диким воем пронёсшееся вверх, но даже не задумалась о том, что это могло быть.
Наконец вырвалась из затхлого плена подъезда, в удивительно свежий воздух улицы. Запах листьев и бензина, даже запах свежей краски от скамейки, всё это казалось невероятно ярким, заставляло голову кружиться. Или это от страха так?
Против обыкновения Нана не стала раздумывать.
Она побежала. В темноту, по мокрой траве, мимо чьих-то голосов, мимо тусклых фонарей. Ей нужно было позвонить ему. Нужно было услышать его голос.
Остановилась только через два квартала.
Вытащила телефон, набрала его номер, тяжело дыша, чувствуя, как колотится сердце. Гудки. Длинные, густые. Потом — щелчок, и чужой голос.
— Да?
Голос холодный, мужской, без единой эмоции.
— Это… это Нана. Можно Костю? — выдохнула она.
Пауза. Тишина, в которой слышно, как капает вода где-то вдалеке. Потом — ледяное:
— Кости нет. Сердце не выдержало. Его не стало час назад.
Она застыла. Мир перестал существовать. Только эти слова эхом отдавались в черепе.
— Но… как же… я же с ним говорила… он обещал… — слова застревали в горле, как кляксы.
— Он не сдержал обещания. Больше не звоните сюда, — голос отца Кости был сух, как выцветшая бумага. И трубка замолчала.
Нана стояла на пустой улице под дождём. Вода стекала по лицу, смешиваясь со слезами — солёными, горячими. Она сжала телефон так сильно, что пластик захрустел. Она упала на колени, прямо в лужу, чувствуя, как холод пробирается сквозь джинсы, как грязь прилипает к коже.
Она потеряла его. Единственного человека, который был ей дорог. И ничего не смогла сделать.
Она брела по ночному городу бесцельно, не чувствуя холода, не замечая дождя. Мир вокруг был размытым, как акварель на мокрой бумаге, звуки доносились глухо, будто через вату. В душе разливалась пустота. Ноги сами вынесли её к реке. Нана остановилась у ограды, глядя на тёмную воду, в которой дрожали жёлтые пятна фонарей, и слёзы её смешивались с дождём. Вдруг она поняла, что смотрит на эти отражения уже не с тоской — с узнаванием. Словно когда-то она уже видела что-то очень похожее. Свинцовые волны и огни… Нет, не фонари на воде, а отблески пожара в чьих-то глазах! И в этот момент ветер донёс обрывок мелодии — странной, тягучей, сыгранной на чём-то вроде дудочки. Мелодия была чуждой, но чем-то знакомой. Пустота внутри зазвенела, превращаясь в лёд. Странные звуки звали за собой, полные безмолвного обещания. Нана застыла пронизанная этой, неизвестно откуда взявшейся, музыкой и даже прикрыла глаза, на миг забыв обо всём на свете…
— О нет, это не твоё! — знакомый улыбчивый голос с едва заметным акцентом заставил вздрогнуть.
У старой чугунной скамейки горел фонарь. Под ним сидел человек — тот самый незнакомец, который спас её утром. На коленях у него дремала худая серая кошка, а сам он смотрел на луну, пробивающуюся сквозь разрывы облаков.
Морок рассеялся, странная мелодия стихла, и на плечи Наны свалилась всепожирающая пустота. С трудом передвигая ноги, девочка подошла к странному мужчине. Он поднял на неё взгляд — спокойный, тёплый, почти сострадательный.
— Ты сделала всё, что могла, — сказал он тихо. — Иногда даже самая сильная любовь не может отменить того, что предопределено.
— Он умер, — прошептала она, и голос дрогнул. — Он не выдержал.
— Иногда даже любовь не может спасти, — ответил незнакомец, поглаживая кошку. — Но у тебя есть выбор. Ты можешь помочь ему. Не здесь, не сейчас, но в другом месте. В другом обличье.
Нана подняла на него глаза, мокрые от слёз, непонимающие.
— Что... Как?
Он не ответил сразу. Вместо этого медленно, почти лениво, достал из кармана пальто что-то маленькое, круглое. Нана узнала это — старый компас, точно такой же, как у Кости на тумбочке. Мужчина повертел его в пальцах, и стрелка дрогнула, замерла, указывая прямо на неё.
— Твой друг... его отец обратился ко мне, — сказал он тихо, и в голосе его не было злорадства, только спокойная констатация. — Он отдал мне всё, что имел. И… ещё кое-что.
Он спрятал компас обратно.
— Но его желание было искренним. Он хотел спасти сына. И я дал ему шанс. Теперь очередь за тобой.
Он посмотрел на неё долгим взглядом, как будто видел насквозь.
— Стань моей новой спутницей. Проводницей для тех, кто получит второй шанс. Моя старая кошка, она уходит, свой путь она уже прошла. А ты… ты могла бы занять её место. Помогать тем, кто стоит на краю, тем, кто заслуживает попробовать снова. Но ты больше не будешь человеком. Ты станешь кошкой. Сможешь наблюдать, но не вмешиваться. Ты готова?
Нана посмотрела на него, на луну, на спящую кошку. В этот момент ей было совершенно всё равно, правду говорит этот странный незнакомец или просто сошёл с ума. В горле стоял ком, но она кивнула. Внутри неё не осталось страха. Только пустота и желание сделать хоть что-то, что имело бы смысл.
— Я согласна.
Мир стал огромным, запахи — резкими, как удары: мокрая трава, холодный металл фонаря, далёкий дым. Она услышала, как бьётся сердце Хозяина: медленно, ровно, как маятник старых часов.
Она хотела сказать что-то, но из горла вырвалось только тихое, тонкое мурлыканье. А из души пропали все переживания и сомнения. Осталась только мысль: смогу быть рядом. Мужчина сбросил с колен в кусты безжизненный серый силуэт и поднял Нану на руки. Внимательно посмотрел в глаза своим колючим взглядом.
— Я хочу тебе показать кое-что, прежде чем мы отправимся в путь. Идём. — Он аккуратно поставил её на мокрый асфальт.
— Да, хозяин, — ответила кошка и бесшумно двинулась у его ног по тёмным улицам города.
Кошка замерла у знакомого подъезда. Отсюда было отлично видно окно кухни. Обострившимися чувствами Нана уловила каждый звук, каждый запах. Запах был прежним: кислым, с нотками табака и перегара. Но в нём смешалось что-то новое. Железное. Солёное. Она подняла голову. Из окна едва слышно доносился знакомый женский голос. Истеричный, надрывный, повторяющий одно и то же: «Где она? Куда ты её дел?» И следом — глухой, мокрый звук, от которого шерсть на спине у Наны встала дыбом.
Хозяин остановился и посмотрел вниз, на неё. В его глазах мелькнуло выражение шахматиста, который поставил мат.
— Не волнуйся, — сказал он мягко. — Они оба получили то, что заслужили. Ровно в той мере, в какой заслужили. Осталось ещё одно дело, и ты увидишь своего друга.
Он повернулся и пошёл дальше, и Нана, не оглядываясь, двинулась за ним. Потому что внутри неё уже не было человека, способного оглянуться.
Несмотря на близящуюся полночь кабинете Виктора Сергеевича Широкова на кафедре Древнего Востока горел свет. В груди ныло тоскливое беспокойство.
Тот обещал, что даст Косте второй шанс. Что Костя сможет всё исправить. Что не будет ни инвалидности, ни травли со стороны соседей, чьим детям повезло меньше… Он обещал, что и сам Виктор Сергеевич получит свою награду. Но как? Как можно изменить прошлое?
Виктор уже не был ни в чём уверен. Что, если он просто сошёл с ума?
Наконец он решился пойти домой. Подошёл к вешалке, накинул пальто и взял в руки шляпу. Вышел в тёмный и пустой коридор. Уже закрывая дверь, он услышал из кабинета тихий, довольный смешок. Нечеловеческий.
Сердце пропустило удар, сбилось с ритма. Боль разлилась по груди, перетекла в левую руку. Коридор качнулся. Он распахнул дверь. Кабинет был пуст. Только открытое окно, только тюлевые занавеси, бьющиеся на ветру, и луна —огромная, белая, равнодушная.
Виктор Сергеевич рухнул на колени, чувствуя, как мир уходит из-под ног. Он вспомнил, как впервые увидел того человека: на краю раскопа, в неуместном дорогом пальто, с холодными глазами. Как тот сказал: «Возможно я знаю, как спасти Вашего сына Виктор Сергеевич. Но вы должны мне помочь. Должны довериться мне». И он доверился. Теперь он стоял на коленях перед пустым кабинетом, сжимая в руках шляпу, и понимал, что у него не осталось ничего. Ни сына. Ни себя. Стук в ушах слился в единый гул, свет лампы стал тусклым и как будто отдалился.
Всё отдалилось от Виктора Сергеевича — одинокого, безумного, почти старика, которому до смерти надоело видеть страдания сына и страдать самому.
Последнее, что он увидел – метнувшуюся в окно серую тень на фоне нестерпимо яркой луны и мокрые следы на подоконнике.
_____________________________________
Обращаем внимание участников конкурса:
Каждый автор должен написать не менее 10 комментариев с оценкой к рассказам не в своей номинации. Объем комментария не менее 150 слов.
В комментарии оцениваются: 1) содержание (тема, идея, проблема, герои, сюжет); 2) язык произведения (образы, языковые приемы и средства, стиль, грамотность); 3) структура (композиция, элементы рассказа: экспозиция, перипетии, кульминация, развязка).
При выставлении оценки рассказу рекомендуется использовать следующие принципы:
«0 – 2» – рассказ имеет трудно исправимые недочеты по всем трем позициям, перечисленным выше.
«3 – 4» – рассказ имеет существенные недочеты по всем позициям, однако нем есть потенциал, многое можно исправить, доработать.
«5 – 6» – рассказ среднего уровня, имеющий существенные недочеты по 1 или 2 позициям, возможна доработка.
«7 – 8» – рассказ хорошего уровня, в нем могут недочеты по 1– 3 позициям, но они не критичны.
«9 – 10» – рассказ высокого уровня, в нем могут быть несущественные недочеты по 1 – 2 позициям.
Субъективная эмоциональная оценка комментатора выражается следующим образом: например, вы посчитали рассказ хорошим, но лично вам он не нравится, «не ваше» – выбираем 7. Если же нравится, близок к высокому уровню, вы желаете поощрить автора – выбираем 8.