Кровь толчками выходила из раны на шее, растекаясь по линолеуму кухни тёмной, почти чёрной в сумеречном свете лужей. Борис лежал на боку, прижимая к шее кухонное полотенце, которое мгновенно стало горячим и скользким. Осколок разбитой сахарницы, острый как бритва, вошёл ему в боковую часть шеи, когда он попытался встать между ними. Дурацкая, нелепая смерть на собственной кухне, пропахшей борщом и корицей, нависла над ним.
— Скорую… — прохрипел он, чувствуя, как воздух с противным свистом выходит не изо рта, а откуда-то из-под ладони. — Вызовите… скорую…
Но его никто не слышал. Его вообще перестали замечать, как перестают замечать сломавшуюся мебель, когда в доме пожар.
Наталья стояла над ним, прижимая ладони к пылающим щекам. Её лицо, обычно спокойное и надменное, сейчас было искажено гримасой ужаса и брезгливости. Она смотрела на Ларису Александровну, свою свекровь, которая, казалось, превратилась в фурию.
— Ты убила его. Ты убила своего сына, — произнесла Наталья, и её голос, обычно сдержанный и холодный, сейчас звенел металлом. Каждое слово падало тяжело, как камень. — Ты посмотри, что ты наделала. Какая же ты ведьма!
Лариса Александровна вздрогнула, словно от пощёчины. Её глаза, заплаканные и красные от многочасового скандала, расширились. Седые волосы, выбившиеся из пучка, делали её похожей на безумную прорицательницу. Слово «ведьма» переключило в ней что-то последнее, сломало последний предохранитель. Всю жизнь она слышала это слово от своей собственной свекрови и поклялась, что больше никогда. И вот — от этой, которую она всегда считала змеёй на груди сына.
— Я?! — взвизгнула она, и её голос сорвался на визг старой пилы. — Это я ведьма?!
Она резко подалась вперёд, наступая прямо в лужу крови, которая тут же обагрила подошву её домашнего тапка с помпоном.
— Это ты! Ты, змея подколодная! Ты выпила из него все соки! Ты настраивала его против меня пятнадцать лет!
— Не смей! Не смей перекладывать вину! — заорала Наталья, убирая руки от лица и сжимая их в кулаки. — Ты душила его своей любовью! Ты ему дышать не давала! Это ты довела его до того, что он запил!
— А ты думаешь, почему он пил, дура?! — Лариса Александровна схватила со стола тяжёлую стеклянную солонку и с силой швырнула в невестку. — Потому что жить с тобой, ледышкой, невозможно! Ты же его пилила с утра до ночи! «Денег мало, шубу хочу, машину хочу»! А он из-за тебя на трёх работах горбатился!
Солонка разбилась о кафельный фартук за спиной Натальи, осыпав её белой солью. Женщина вздрогнула, но не отступила. Напротив, горе и адреналин придали ей сил. Она схватила увесистую чугунную сковороду, что стояла на плите с остатками вчерашней яичницы, и выставила перед собой, как щит.
— Только попробуй ещё раз! — прошипела она. — Это ты его уничтожила! Ты пришла сюда и устроила этот ад! Ты сказала, что он никчёмный неудачник!
Борис видел это словно сквозь мутную пелену. Соль, перемешанная с кровью на полу. Ноги матери в этих нелепых тапках, переступающие через его вытянутую руку. Дикий, загнанный взгляд жены.
— Мама… Наташа… — попытался крикнуть он, но из горла вырвался лишь булькающий шёпот. Рука, прижимающая полотенце, ослабла. Холод пополз вверх по позвоночнику. — Я умираю… Пожалуйста…
— Ведьма! — не слушая его, снова зашлась Лариса Александровна. — Мало того, что сама никчёмная, так ещё и внуков не родила! Всё боялась фигуру испортить! Боричка, сыночка, да кому ты нужна была, кроме него?! Он тебя из грязи поднял, а ты его в грязь втоптала!
— Не смей говорить о моём муже! Не смей! — Наталья бросила сковороду на пол с оглушительным грохотом и, не помня себя, кинулась на свекровь. — Это ты его убила! Ты и твои разговоры о том, какой он ничтожный! Он сегодня выпил из-за тебя!
Она вцепилась в седые волосы Ларисы Александровны, пытаясь повалить пожилую женщину на пол. Та, потеряв равновесие, зашаталась и со всей силы вцепилась Наталье в горло.
— Убью! — хрипела свекровь, чувствуя, как острые ногти невестки царапают ей кожу головы. — Убью, ведьма!
Бой, дикий, первобытный, завязался прямо над телом Бориса. Они топтались в луже его крови, поскальзывались, хватались друг за друга, как две разъярённые рыси. Наталья, более молодая, пыталась одержать верх грубой силой, но Лариса Александровна, обезумевшая от горя, дралась с отчаянием обречённой. Она вцепилась зубами в предплечье невестки, и та взвыла от боли.
Борис попытался приподнять голову. Кухня кружилась. Две самые важные женщины в его жизни рвали друг друга на части, а он лежал между ними, как ненужный, забытый предмет интерьера. Последним, что он увидел ясно, был его диплом «Лучшего сотрудника года» в рамке на холодильнике, заляпанный каплями его собственной крови. А затем услышал мать, которая, на секунду оторвавшись от драки, закричала, обращаясь скорее к богу, чем к нему:
— Лучше бы ты вообще не рождался, если выбрал эту змею!
— Заткнись! Заткнись! — рыдала в ответ Наталья, молотя её кулаками по спине. — Ты нам всю жизнь испортила!
С грохотом упал стул, опрокинулась гладильная доска. Обе женщины, наконец потеряв равновесие, рухнули на пол, прямо рядом с Борисом. Его затухающий взгляд встретился с обезумевшим взглядом жены. Он увидел в нём не сожаление, а дикую, животную ярость. А потом в поле зрения появилась мать, чьё лицо было перепачкано кровью из разбитой губы.
Их взгляды скрестились над его лицом. В этот момент они были похожи как никогда: две ведьмы, возненавидевшие друг друга за то, что любили одного мужчину, и уничтожившие его своей любовью.
На кухне повисла внезапная, оглушительная тишина. Только тяжёлое, прерывистое дыхание женщин и сиплый, булькающий, последний вздох Бориса.
Бульканье прекратилось. Борис затих, уставившись остекленевшими глазами в потолок. Лариса Александровна, всё ещё сжимавшая в руке клок волос невестки, медленно перевела взгляд на лицо сына. И закричала. На этот раз по-настоящему. Криком, в котором не было злобы, а была лишь бесконечная, кромешная мука. Это был вой раненого зверя, настигнутого неизбежным.
— Боря… Боренька… Сыночек…
— Боже… Боже, что мы наделали… — прошептала Наталья, пятясь от тела мужа на коленях, размазывая его кровь по полу. Она смотрела на свою руку, ту самую, которой только что била свекровь, и не могла понять, где кровь Бориса, а где кровь Ларисы Александровны. В этом алом месиве они наконец смешались, стали единым целым. Но было слишком поздно.