Такси высадило меня за два квартала до дома, потому что я хотел пройтись пешком и вдохнуть этот забытый воздух мирной жизни, в котором не пахнет гарью и разлагающимся металлом. Было тихо, и только гравий хрустел под моими тяжелыми армейскими ботинками, напоминая мне о том, что я все еще существую в реальности, где каждый шаг имеет вес. Я не предупреждал о своем приезде никого, так как хотел сделать сюрприз своим девочкам и увидеть их настоящие эмоции до того, как они успеют натянуть дежурные улыбки. Но сюрприз в итоге сделали мне, и он оказался таким, что сердце мое сжалось в ледяной комок и провалилось куда-то в район желудка. Калитка моего дома была не просто открыта — она была распахнута настежь, словно приглашая любую беду зайти внутрь и расположиться удобнее.
В окнах горел свет, но это был не тот теплый семейный свет, который я помнил, а какой-то чужой и яркий, будто там внутри происходило вскрытие или допрос. Я подошел к входной двери и заметил, что замок не сломан, а просто открыт, и из прихожей тянуло сквозняком, смешанным с запахом дорогих приторных сигарет и алкоголя. Я не стал сразу входить и шуметь, потому что привычка, приобретенная за линией фронта, велела сначала оценить обстановку и только потом действовать. Я тихо ступил на порог, и моя нога привычно обогнула скрипучую половицу, которую я собирался починить еще год назад, но так и не успел. В прихожей стояли чужие лакированные туфли, и они выглядели настолько неуместно рядом с домашними тапочками моей жены, что мне захотелось сплюнуть прямо на ковер.
Из гостиной доносились голоса, и я замер, превратившись в тень и слившись со стеной, так как это умеют делать только те, кто охотился на людей. Голос принадлежал моей жене Людмиле, и в нем не было ни капли тоски по мужу, который мог погибнуть в любой момент. Людмила говорила громко и возбужденно, перебивая собеседника, и я услышал фразу, от которой мои кулаки сжались сами собой до белых костяшек. Она сказала:
— Давай уже быстрее подписывай эти бумаги, потому что этот балбес Серега уже точно не вернется. А если и вернется, то в цинковом ящике или по частям. Так что дом мы перепишем на меня прямо сейчас и продадим его, пока цены не упали.
Я стоял и слушал, как женщина, с которой я прожил двадцать лет, хоронит меня заживо и делит имущество, которое я строил своими руками от фундамента до крыши. Но это было лишь начало кошмара, потому что следом раздался мужской голос, который я узнал бы из тысячи. Этот голос принадлежал моему лучшему другу Валере по кличке Кислый. Валера всегда был скользким типом, и когда началась мобилизация, он первым побежал покупать себе справку о плоскостопии и грыже позвоночника, чтобы отсидеться в тылу, пока другие парни уходили в грязь. Теперь я слышал, как этот тыловой герой вальяжно рассуждает о моем доме, сидя в моем кресле.
Валера ответил ей с мерзким смешком:
— А ты уверена, что нотариус не задаст лишних вопросов по поводу доверенности? Ведь она липовая. И если Кувалда вдруг воскреснет, то нам обоим крышка.
Людмила рассмеялась, и звук этого смеха был похож на звон разбитого стекла. Она ответила:
— Ой, да брось, ты трусишь, как всегда. Ведь он уже полгода не выходит на связь и, скорее всего, давно скопытился в какой-нибудь канаве. Так что давай не тяни резину и оформляй сделку, потому что деньги нам нужны уже завтра.
Я мог бы ворваться туда прямо сейчас и сломать им шеи голыми руками, но что-то удержало меня на месте. Это было какое-то шестое чувство, подсказывающее, что я услышал еще не самое страшное. Я сделал глубокий вдох, стараясь успокоить пульс, который бил в висках, как молот по наковальне. В комнате послышался шелест купюр и характерный звук пересчитывания наличных денег, которые Валера любил больше всего на свете. Кислый сказал:
— Тут ровно три миллиона залога, и остальное получишь, когда вывезем мебель и освободим помещение. Но меня больше волнует вопрос с твоей дочкой.
При упоминании дочери мое дыхание остановилось, и я превратился в слух, готовый уловить каждый шорох и каждый вздох. Людмила ответила раздраженно:
— Да что с ней будет, с этой идиоткой? Она вторые сутки спит и ни черта не соображает после твоих таблеток. Так что грузи ее, пока темно, и вези к заказчику.
Я почувствовал, как земля уходит из-под ног, и мне пришлось опереться плечом о стену, чтобы не упасть. Моя жена продавала не только дом. Она продавала нашу дочь Катю, которой было всего двадцать три года. Валера продолжал говорить, и в его голосе звучала похоть, смешанная с деловым цинизмом. Он добавил, что Катя слишком много ломалась и кричала, пока он ее «успокаивал» перед отправкой, и что ему пришлось применить силу, чтобы она, наконец, заткнулась и приняла свою судьбу.
В этот момент во мне умер Сергей и остался только позывной «Кувалда». Вся любовь, вся жалость и все человеческое, что я хранил в себе ради семьи, выгорело за одну секунду, оставив после себя только холодную и расчетливую пустоту. Я понял, что просто убить их будет слишком легким выходом и подарком, которого они не заслужили. Они планировали разрушить жизнь моей дочери и стереть память обо мне, поэтому я должен был преподать им урок, который они будут помнить каждым нервом своего искалеченного тела до конца своих дней. Я не стал разуваться и не стал доставать пистолет, который был у меня в наградной кобуре, потому что пуля — это слишком быстро и слишком милосердно для таких тварей.
Я медленно развернулся и вышел из дома так же бесшумно, как и вошел, чувствуя, как ночной воздух остужает мое горящее лицо. Я направился к гаражу, который стоял в глубине двора, и каждое движение давалось мне с пугающей легкостью, словно мое тело действовало на автопилоте. Гараж был моим храмом, где я проводил выходные и где лежали инструменты, которые никогда меня не подводили, в отличие от людей. Я открыл тяжелую металлическую дверь, и в нос ударил знакомый запах масла и железа, который немного привел меня в чувство. На верстаке в дальнем углу лежал он.
Мой старый и верный друг, который помог мне построить этот проклятый дом. Это была тяжелая кувалда весом в пять килограммов с длинной деревянной рукоятью, которую я когда-то лично обмотал синей изолентой, чтобы она не скользила в ладонях. Я взял ее в руки и ощутил приятную тяжесть металла, который казался продолжением моей собственной руки. Этот инструмент был создан для того, чтобы ломать бетон и крушить стены. Но сегодня ему предстояла другая работа, более тонкая и ответственная. Я взвесил кувалду в руке, проверяя баланс и вспоминая, как мы с парнями на передовой использовали похожие инструменты для вскрытия укрепленных дверей.
В моей голове сложился четкий план действий, и в нем не было места для ошибок или сомнений. Я вышел из гаража и направился обратно к дому, но теперь я шел не таясь, и мои шаги звучали тяжело и неотвратимо, как поступь самой судьбы. Я видел через окно, как Валера поднял бокал с коньяком и что-то весело рассказывал Людмиле, которая с улыбкой пересчитывала пачки денег, лежащие на столе. Они праздновали свою победу и предвкушали богатую жизнь, но они не знали, что их время истекло ровно в ту минуту, когда они решили тронуть мою дочь. Я подошел к двери и пнул ее ногой так, что она ударилась о стену с грохотом, похожим на выстрел.
В комнате мгновенно наступила тишина, и две пары глаз уставились на меня с выражением животного ужаса и полного непонимания. Я стоял в дверном проеме, грязный, небритый, в полевой форме, от которой пахло войной, и в моей правой руке была зажата кувалда. Валера выронил бокал, и тот разбился о пол, разбрызгивая дорогой коньяк, который смешался с осколками стекла. Людмила застыла с деньгами в руках, ее лицо побелело, став похожим на маску смерти. Я сделал шаг вперед и наступил грязными берцами на дорогой персидский ковер, который она так берегла и который теперь не имел никакого значения.
Валера первым пришел в себя и попытался вскочить со стула. Его рука дернулась к поясу, где у него висел травматический пистолет, которым он так любил хвастаться перед девчонками. Но он забыл, что травмат — это игрушка против боевого опыта, и что страх делает движения медленными и неуклюжими. Я спокойно произнес голосом, в котором не было эмоций, только холодный металл:
— Ну, здравствуй, друг Кислый. Давно не виделись.
Я видел, как его взгляд метнулся на кувалду в моей руке и как в его глазах промелькнуло осознание того, что договориться не получится. Людмила попыталась что-то сказать, но из ее горла вырвался только жалкий хрип, потому что она увидела в моих глазах то, что видели враги перед тем, как я нажимал на спуск. Я закрыл за собой дверь на засов и медленно повернул ключ в замке, отрезая им путь к отступлению и превращая этот уютный дом в клетку с хищником. Теперь мы остались одни, и никто не мог помешать мне восстановить справедливость.
Я посмотрел на Валеру, который дрожащими руками пытался собрать рассыпанные бумаги, и сказал ему очень тихо и внятно:
— Ты любишь считать деньги, Валера. И ты любишь трогать чужих дочерей своими грязными руками. Но сегодня мы будем учиться считать переломы и цену предательства.
Я сделал еще один шаг и поднял кувалду. И в этот момент Валера закричал так пронзительно и жалко, как кричит свинья, когда понимает, что мясник пришел не кормить ее, а делать свою работу. Вечер только начинался, и у меня было много времени, чтобы объяснить им, что такое боль, которую они хотели причинить моему ребенку. Я посмотрел на жену, которая прижалась к стене и пыталась слиться с обоями, и сказал ей:
— Спокойно, Люда, не суетись. Сейчас мы перепишем все документы. Но сначала мы поговорим о Кате и о том, где она сейчас находится.
Валера попытался рвануться к окну, но я был быстрее, и мой первый удар пришелся не по голове, как он ожидал, а точно по его коленной чашечке. Кислый рухнул на пол. Воя от боли и хватаясь за ногу, он смотрел на меня снизу вверх. Я подумал о том, что это только аванс, и основной долг ему еще предстоит выплатить. Крик Валеры, который всего минуту назад рассуждал о достоинствах моей дочери как товара, теперь заполнил гостиную, отражаясь от стен, которые я когда-то штукатурил собственными руками.
Этот звук был музыкой для моих ушей. Но я не позволил себе наслаждаться им слишком долго, так как эмоции на войне — это лишний груз, мешающий выполнению боевой задачи. Я стоял над ним, чувствуя тяжесть кувалды в правой руке, и смотрел, как этот человек, считавший себя хозяином жизни, превращается в скулящий комок плоти и дорогой ткани. Я сделал глубокий вдох, втягивая воздух, пропитанный запахом страха и перегара, и медленно перевел взгляд на Людмилу.
Она стояла у стола, вцепившись побелевшими пальцами в спортивную сумку, набитую деньгами. И в ее глазах я читал не раскаяние, а лихорадочный поиск выхода. Моя жена, женщина, которой я доверял все эти годы, сейчас напоминала загнанную крысу, которая готова укусить, если ее прижать в углу. Она сделала судорожный шаг в сторону коридора, ведущего к черному входу, надеясь, что я отвлекусь на корчащегося Валеру, но она забыла, что я научился контролировать секторы обзора на триста шестьдесят градусов. Я не стал бежать за ней и не стал кричать.
Я просто поднял кувалду на уровень груди и сделал один широкий шаг, преграждая ей путь к спасению. Железная головка инструмента глухо ударилась о дверной косяк прямо перед ее носом, выбив щепки и оставив глубокую вмятину в дереве. Людмила взвизгнула и отпрянула назад, споткнувшись о собственные ноги и упала на диван, прижимая сумку к груди, словно это был спасательный круг. Я посмотрел на нее тяжелым, немигающим взглядом и тихо произнес, что никто никуда не пойдет, пока мы не закончим этот семейный совет. Мой голос звучал глухо и ровно, как будто я отдавал приказ по рации, и это пугало ее больше, чем если бы я орал и размахивал кулаками.
Валера на полу попытался перевернуться на спину, и его рука потянулась к поясу, где под пиджаком висела кобура с травматическим пистолетом. Я заметил это движение периферийным зрением, но позволил ему продолжить, потому что хотел, чтобы он окончательно понял безнадежность своего положения. Когда его пальцы коснулись рукоятки оружия, я сделал короткий выпад и наступил тяжелым армейским берцем на его предплечье, вдавливая руку в пол всем своим весом. Кислый снова завыл, выгибаясь дугой от боли.
Я наклонился к нему, приблизив свое лицо к его перекошенной физиономии, и прошептал, что если он еще раз дернется, я начну ровнять ему другую ногу, и тогда он останется ползать до конца своих дней. Валера закивал головой, размазывая сопли и слезы по щекам, и отпустил пистолет, который со стуком упал на паркет. Я пнул оружие ногой, отбрасывая его в дальний угол комнаты под телевизор, где ему и было самое место. Теперь передо мной лежал не успешный бизнесмен и не лучший друг семьи, а кусок дерьма, который я должен был убрать из своего дома. Я выпрямился и посмотрел на часы, висящие на стене. Стрелки показывали половину первого ночи.
Время работало против меня, потому что каждое мгновение промедления могло стоить моей дочери жизни или чести. Я повернулся к Людмиле, которая сидела на диване, поджав ноги, и тряслась так, что зуб на зуб не попадал. Я спросил ее, где Катя, и мой вопрос повис в воздухе тяжелой свинцовой тучей. Людмила открыла рот, пытаясь что-то сказать, но слова застревали у нее в горле, поэтому я решил помочь ей, ударив кувалдой по журнальному столику, стоявшему перед ней. Стеклянная столешница разлетелась в дребезги, осыпав комнату дождем из осколков, и этот звук заставил ее обрести дар речи.
Она закричала, что Катя в своей комнате наверху, что она спит и ничего не знает. Я внимательно посмотрел ей в глаза, пытаясь найти там хоть каплю правды. Но видел только животный ужас и желание отвести от себя удар. Я знал, что она лжет, потому что материнское сердце, если оно еще осталось, не позволило бы ей так спокойно сидеть здесь, если бы дочь была в безопасности. Но я должен был проверить, потому что надежда умирает последней. Я приказал Валере лежать и не двигаться, добавив, что если я вернусь и увижу, что он сдвинулся хоть на сантиметр, я превращу его голову в фарш.
Кислый только всхлипнул в ответ, баюкая раздробленное колено. Я повернулся и пошел к лестнице, ведущей на второй этаж, перешагивая через осколки стекла и лужи разлитого алкоголя. Поднимаясь по ступеням, я прислушивался к каждому шороху в доме, но слышал только свое дыхание и стук крови в висках. Дом казался мне чужим и враждебным, словно стены впитали в себя предательство и теперь отторгали меня, своего создателя. Дверь в комнату Кати была закрыта.
Я толкнул ее рукой, и она податливо открылась, впуская меня в темноту. Я щелкнул выключателем, и свет озарил комнату, которая была пуста. Кровать была не заправлена, постельное белье сбито в ком, на полу валялись разбросанные вещи, словно здесь происходила борьба. Но самой Кати здесь не было. Я почувствовал, как внутри меня поднимается холодная волна ярости, которая затапливает рассудок, оставляя только инстинкты убийцы. Я подошел к окну и увидел, что оно закрыто изнутри, значит, она не сбежала. Ее вытащили отсюда силой.
На прикроватной тумбочке я увидел фотографию в рамке, где мы втроем — я, Люда и маленькая Катя — стояли на фоне моря и улыбались. Я взял рамку в руки, и стекло треснуло под моими пальцами. Я вспомнил, как Катя просила меня не уезжать, когда я собирался в командировку, и как я обещал ей, что вернусь, и все будет хорошо. Я подвел ее. Я не защитил ее от тех, кто должен был ее беречь. Я положил фотографию обратно и медленно развернулся к выходу. Теперь я знал, что пощады не будет. Не будет никаких разговоров и убеждений. Будет только кара.
Я спустился вниз, и каждый мой шаг звучал как удар молота. Когда я вошел в гостиную, Людмила попыталась вскочить, увидев выражение моего лица, но ноги ее не слушались. Валера лежал там же, где я его оставил, но теперь он пытался отползти за кресло, оставляя за собой кровавый след на паркете. Я подошел к нему и наступил ботинком на его здоровую ногу, фиксируя его на месте. Я наклонился и сказал ему очень тихо, прямо в ухо, что в комнате никого нет. И если он сейчас же не скажет мне, где моя дочь, я начну отбивать ему пальцы по одному, начиная с мизинца.
Валера заскулил и начал бормотать что-то невнятное про подвал, про то, что они просто хотели ее проучить, что она слишком много выступала. Я почувствовал, как моя рука с кувалдой сама поднимается вверх. Я не стал ждать окончания его жалкой исповеди. Я опустил рукоять кувалды, но не бойком, а деревянным концом, точно в солнечное сплетение, выбивая из него воздух и заставляя его заткнуться. Он захрипел, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Я перевел взгляд на Людмилу и спросил ее, как она могла допустить такое. Как она могла позволить этому ублюдку тронуть нашу дочь?
Людмила заплакала, размазывая тушь по лицу, и начала оправдываться, говоря, что нам нужны были деньги, что Катя молодая, она еще нарожает, а нам нужно жить сейчас. Эти слова ударили меня сильнее, чем любой снаряд. Я понял, что передо мной сидит не человек, а пустая оболочка, в которой не осталось ничего святого. Деньги выжгли в ней душу, заменив ее калькулятором. Я подошел к столу, взял сумку с деньгами и вывалил содержимое на пол прямо перед лицом Валеры. Пачки купюр, перетянутые резинками, рассыпались веером, смешиваясь с грязью и кровью.
Я сказал им:
— Вот она, цена их предательства. Три миллиона рублей за жизнь собственного ребенка. Я спросил вас: стоит ли оно того? Стоит ли оно того, чтобы сейчас лежать здесь с переломанными костями и ждать смерти?
Валера смотрел на деньги с какой-то безумной жадностью, даже сквозь боль. И это окончательно убедило меня в том, что исправить их невозможно. Я снова взял Валеру за лацкан пиджака и приподнял его над полом, несмотря на его крики боли. Я спросил его в последний раз четко и раздельно, где именно находится Катя. Валера, понимая, что игры кончились, прохрипел, что она не в подвале. Он соврал про подвал, чтобы выиграть время. Он признался, что она уже в машине, в багажнике его внедорожника, который стоит во дворе. Он сказал, что они собирались выезжать через десять минут, чтобы передать ее заказчикам на трассе, дальнобойщикам, которые уже заплатили аванс.
Услышав это, я отшвырнул его обратно на пол, как мешок с мусором. Значит, она была совсем рядом, в железной коробке, задыхаясь и, возможно, уже потеряв сознание от страха или препаратов. Я посмотрел на Людмилу, которая сидела, закрыв лицо руками, и сказал ей, чтобы она молилась, чтобы с Катей все было в порядке. Потому что если на ее теле есть хоть одна царапина, я вернусь и сделаю с ними такое, что ад покажется им курортом. Я не стал тратить время на то, чтобы связывать их. Валера с раздробленным коленом никуда не убежит, а Людмила была слишком парализована страхом, чтобы действовать. К тому же я закрыл входную дверь на ключ, который лежал у меня в кармане.
Я схватил кувалду поудобнее и рванул к выходу, но не через парадную дверь, а через окно, разбив его плечом, чтобы не тратить драгоценные секунды на возню с замками. Стекло осыпалось звонким водопадом, и я вывалился во двор, прямо на клумбу с розами, которые Люда выращивала с такой любовью и которые теперь кололи меня своими шипами, словно пытаясь задержать. На улице было темно и холодно. Черный внедорожник Валеры стоял у ворот, хищно поблескивая хромом в свете луны. Машина выглядела как гроб на колесах, огромный и безмолвный.
Я подбежал к багажнику и попытался открыть его, но замок был заперт. У меня не было ключей, и я не собирался бежать за ними в дом. У меня был мой универсальный ключ — пятикилограммовая кувалда. Я замахнулся и со всей силы, вложив в удар всю свою ненависть и отчаяние, опустил кувалду на замок багажника. Металл жалобно скрипнул и прогнулся, но крышка не поддалась. Я ударил еще раз и еще раз, превращая заднюю часть дорогой иномарки в груду искореженного железа. На третьем ударе механизм замка не выдержал и лопнул с треском.
Крышка багажника слегка приоткрылась, и я рванул ее вверх, срывая ногти о металл. В свете уличного фонаря я увидел то, что заставило мое сердце остановиться на мгновение. Катя лежала там, свернувшись калачиком, связанная скотчем по рукам и ногам. Ее рот был заклеен широкой серой лентой, а глаза были закрыты. На ней была только тонкая ночнушка, и она дрожала от холода. Я стоял над развороченным багажником черного внедорожника и смотрел на самое дорогое, что было в моей жизни, которое эти нелюди упаковали как кусок мяса, предназначенный для продажи на придорожной бойне.
Лунный свет падал на лицо Кати, делая его мертвенно-бледным, и в первую секунду меня сковал ледяной ужас от мысли, что я опоздал и что передо мной лежит уже не моя дочь, а бездыханное тело. Мои руки, которые только что с легкостью ломали металл и дробили кости, вдруг задрожали мелкой противной дрожью, когда я потянулся к ее шее, чтобы проверить пульс. Эти несколько секунд, пока я искал биение жизни под холодной кожей, показались мне длиннее, чем часы, проведенные под минометным обстрелом в грязном окопе, когда ты лежишь лицом в землю и молишься всем богам сразу, чтобы следующий снаряд упал не на тебя. Наконец мои пальцы уловили слабый нитевидный ритм, который был едва заметен, но он был, и это означало, что надежда еще есть и что я еще могу все исправить, пока не стало слишком поздно.
Она была жива, но находилась в каком-то глубоком, неестественном сне, вызванном препаратами, которыми ее накачал мой так называемый «лучший друг», чтобы она не кричала и не сопротивлялась. Ее дыхание было поверхностным, прерывистым, а изо рта вырывались маленькие облачка пара, растворяющиеся в морозном воздухе ночи, словно ее душа пыталась покинуть это истерзанное тело. Я аккуратно поддел край скотча, который закрывал ее рот, стараясь не причинить ей боли, но клейкая лента намертво прилипла к нежной коже, и мне пришлось действовать с ювелирной точностью, чтобы освободить ей дыхание, не содрав при этом кожу с губ. Когда я снял ленту, она даже не пошевелилась, и только тихий стон сорвался с ее губ, похожий на скулеж раненого щенка, который не понимает, за что его ударили и почему мир причиняет ему такую боль. Этот звук резанул меня по сердцу, и я почувствовал, как во мне поднимается новая волна ярости, требующая разрушения всего, что попадется под руку.
Я достал из кармана складной нож, который всегда носил с собой как талисман еще с первой командировки, и одним точным движением разрезал скотч, стягивающий ее руки и ноги. На ее запястьях остались глубокие багровые следы и кровоподтеки, говорившие о том, что она отчаянно сопротивлялась, прежде чем яд в ее крови сделал свое дело и отключил сознание, погрузив ее в химический кошмар. Я увидел сломанный ноготь на ее мизинце и ссадины на костяшках пальцев и понял, что моя девочка дралась до последнего вздоха, пока эти твари не сломали ее физически превосходящей силой и наркотиками. Я наклонился и подхватил ее на руки, и она показалась мне пугающе легкой, словно из нее выкачали всю жизнь, оставив только пустую оболочку, которая едва дышала. Ее голова безвольно откинулась назад, и длинные светлые волосы рассыпались по моему грязному бушлату, смешиваясь с запахом пороха, машинного масла и окопной земли.
Я прижал ее к груди, пытаясь согреть своим теплом это замерзшее тело, и почувствовал, как она едва заметно вздрогнула, реагируя на человеческое прикосновение, словно ее подсознание помнило, что такое забота. Я понес ее через двор к дому, ступая по той же дорожке, выложенной плиткой, по которой когда-то давно учил ее кататься на двухколесном велосипеде. И каждый мой шаг отдавался в голове набатом, требующим справедливого возмездия. Ночной ветер бил мне в лицо, швыряя колючие снежинки, но я не чувствовал холода, потому что внутри меня бушевал пожар, который мог согреть целую арктическую экспедицию. Я вошел в дом через ту же дверь, которую недавно закрыл на замок, и сразу же почувствовал на себе взгляды двух пар глаз, наполненных животным страхом и пониманием того, что их ждет расплата за содеянное.
Валера лежал на полу, баюкая колено. Его лицо было серым от боли и потери крови, а на лбу выступили крупные капли холодного пота, которые скатывались по вискам, оставляя грязные дорожки. Людмила сидела на диване, сжавшись в комок и обхватив колени руками, словно маленькая девочка, которая прячется от страшного сна. Когда она увидела меня с Катей на руках, она закрыла рот ладонью, чтобы сдержать крик, но ее глаза расширились так, что я видел белки вокруг радужки, и в этих глазах плескался первобытный ужас. Я не сказал им ни слова, потому что слова сейчас были лишними и не имели никакого значения в этом доме, который превратился в камеру пыток.
Я прошел мимо них, как мимо пустой мебели, не удостоив их даже взглядом, и аккуратно положил Катю на широкий диван в гостиной, предварительно смахнув с него осколки разбитого журнального столика и разбросанные пачки денег. Деньги разлетелись по полу веером, и некоторые купюры попали в лужу крови Валеры, пропитываясь алой жидкостью, словно символизируя истинную цену этих проклятых бумажек. Я снял с себя бушлат, который прошел со мной все круги ада, и укрыл им дочь, подоткнув края со всех сторон, чтобы создать ей хоть какое-то подобие уюта и защиты от этого жестокого мира. Теперь при ярком свете люстры, которую я сам когда-то вешал под потолок, я мог рассмотреть то, что скрывала темнота багажника, и то, что я увидел, заставило мои зубы скрипеть от ярости, так что я почувствовал, как крошится эмаль.
На ее лице под левым глазом расплывался огромный фиолетовый синяк, который уже начал отекать, закрывая глаз и превращая ее красивое лицо в маску жертвы побоев. Ее нижняя губа была разбита, и на подбородке засохла темная корка крови, которую никто не потрудился смыть или хотя бы обработать. На шее были видны четкие следы пальцев чьей-то сильной мужской руки, которая душила ее, заставляя замолчать и прекратить сопротивление. Я повернул ее голову набок, стараясь не разбудить ее раньше времени, и увидел на сгибе локтя свежий след от укола, окруженный маленькой гематомой, которая только начала формироваться. Они вкололи ей какую-то дрянь, чтобы она была послушной и не доставляла им хлопот во время транспортировки к покупателям, которые ждали свежий товар на трассе.
Я выпрямился во весь рост и медленно развернулся к Валере, который лежал на полу и смотрел на меня глазами загнанного зверя, понимающего, что охота окончена. Я подошел к нему неспешной походкой хищника, который знает, что добыча никуда не денется и может позволить себе насладиться моментом. Я присел рядом с ним на корточках так, чтобы наши лица оказались на одном уровне, и заглянул ему прямо в глаза, в которых плескался животный страх, смешанный с болью от раздробленного колена. Я спросил его очень тихим голосом, почти шепотом, от которого по спине бежали мурашки, что именно он сделал с моей дочерью, помимо того, что я уже вижу своими глазами. Валера затряс головой и начал бормотать, что он ничего не делал и что это все Людмила придумала, а он просто помогал с транспортировкой и организацией встречи с покупателями.
Он сказал, что не трогал Катю и что синяки она получила, когда сопротивлялась и падала, и что он вообще тут ни при чем и является жертвой обстоятельств. Я слушал этот поток лжи и смотрел на его бегающие глаза, которые не могли остановиться ни на чем дольше секунды, и понимал, что передо мной лежит не человек, а крыса, которая готова продать кого угодно, чтобы спасти свою шкуру. Я протянул руку и взял его за горло, не сжимая пока, просто обозначая свое присутствие и свою власть над его жизнью и смертью. Я сказал ему, что у меня очень хороший слух и что я слышал все, что он говорил про мою дочку, когда думал, что я гнию в земле за тысячи километров отсюда. Я напомнил ему его собственные слова про то, какая она хорошая оказалась и какой у нее будет приличный спрос на трассе среди дальнобойщиков.
Глаза Валеры расширились от ужаса, когда он понял, что я знаю все и что отпираться бессмысленно, потому что я слышал его признание своими ушами. Я слегка сжал пальцы на его горле, ощущая, как под ними бьется пульс и как дергается кадык, судорожно пытаясь протолкнуть воздух в легкие. Я спросил его, сколько раз он прикасался к ней своими грязными руками, которые любили считать деньги и щупать чужих дочерей, пока их отцы защищали родину. Валера захрипел и попытался что-то сказать, но я не дал ему закончить, потому что мне не нужны были его слова. Я и так видел правду в его глазах. Я видел в них похоть, жадность и полное отсутствие раскаяния. Только сожаление о том, что его поймали и что теперь придется отвечать за свои поступки.
Я отпустил его горло, и он судорожно закашлялся, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Я поднялся на ноги и подошел к Людмиле, которая все это время сидела неподвижно, словно надеялась, что если она не будет шевелиться, то я забуду о ее существовании. Я остановился прямо перед ней и посмотрел сверху вниз на женщину, которая двадцать лет делила со мной постель и которая теперь продала нашу общую дочь за пачку грязных денег. Я спросил ее, как давно она планировала эту сделку и когда именно она перестала быть матерью для Кати, превратившись в ее надсмотрщицу и работорговца. Людмила подняла на меня заплаканные глаза и начала говорить, что это все не так, как я думаю, и что она хотела как лучше, и что Катя сама виновата, потому что не хотела работать и сидела на ее шее.
Она сказала, что деньги нужны были на жизнь, потому что мою зарплату задерживали месяцами и что пенсия по потере кормильца все равно была бы копеечной и не хватило бы даже на коммуналку. Я слушал этот бред и чувствовал, как внутри меня что-то окончательно умирает и превращается в холодный камень, который больше никогда не сможет любить эту женщину.