Три месяца я думала, что она меня ненавидит.
Каждый вечер, ровно в девять — три удара в стену. Не громко, не как скандал, а методично. Тук-тук-тук. И тишина. Я первое время вздрагивала, потом начала злиться, потом придумывала в голове целые монологи — что скажу ей при встрече, как объясню, что я тихий человек, что музыку после десяти не включаю, что каблуки снимаю у лифта, что вообще непонятно, чем я ей мешаю.
Соседку звали Раиса Николаевна. Я знала её только в лицо — маленькая, сухонькая, лет семидесяти пяти, всегда в одном и том же сером кардигане, с хозяйственной сумкой в руке. В лифте здоровалась, но не разговаривала. Смотрела поверх головы.
Я начала следить за временем специально. Девять часов — три удара. Каждый день без исключения, включая воскресенье и праздники. Один раз я заболела, лежала с температурой, телевизор не включала, вообще не двигалась — три удара всё равно были. Я уже решила, что это какой-то ритуал, и соседка просто сумасшедшая.
В конце концов не выдержала. Не скандала ради — просто хотела понять.
Постучала к ней в дверь в субботу утром. Открыла сразу, будто ждала. Посмотрела на меня, узнала, отступила чуть назад.
— Я насчёт стука, — сказала я прямо, чтобы не ходить вокруг да около. — Каждый вечер в девять. Я что-то делаю не так? Мешаю вам?
Раиса Николаевна молчала секунды три. Потом сделала что-то неожиданное — отошла от двери и жестом пригласила меня войти.
В квартире пахло корвалолом и старыми книгами. На серванте стояли фотографии — много, в рамках разного размера. Мужчина, один и тот же, в разном возрасте. Молодой — в военной форме. Постарше — на даче с лопатой. Совсем пожилой — в больничной пижаме, но улыбается.
— Муж, — сказала она, перехватив мой взгляд. — Три года как умер. В девять вечера умер, прямо вот здесь, в кресле. — Она кивнула на старое кресло у окна. — Мы всегда в девять садились чай пить. Тридцать восемь лет каждый день. Я ставила чайник, он брал газету, я стучала ему в стену — он был глуховат немного — что чай готов.
Я стояла и не знала, куда девать руки.
— А теперь вы стучите... — начала я.
— Привычка, — сказала она просто. — Рука сама. Я иногда даже не замечаю. Потом сижу, пью чай одна и думаю — вот дура старая, кому стучишь. Некому.
Мы выпили с ней чай. Она рассказывала про мужа — как познакомились в шестьдесят восьмом году на танцах, как он за ней ухаживал неуклюже, всё время на ноги наступал. Как прожили всё — и бедность, и болезни, и когда сын уехал в другой город и почти не звонит. Я слушала и думала про свои три месяца злости на эти три удара, про монологи, которые репетировала, про «сумасшедшую соседку» в моей голове.
Я стала заходить к ней по субботам. Сначала на полчаса, потом на дольше. Иногда приносила что-нибудь к чаю, она никогда не отказывалась, но всегда отдавала мне тарелку назад вымытой и с какой-нибудь своей выпечкой в ответ.
В девять вечера она всё равно стучит. Я это знаю теперь и уже не вздрагиваю. Наоборот — когда слышу эти три тихих удара, думаю о ней. Ставит чайник, садится в кресло напротив пустого, смотрит на фотографии.
Три удара — и тишина.
Однажды я купила себе такое же кресло — придвину его к её столу в следующую субботу, пусть стоит там, чтоб не так пусто было.
А вы замечали, что иногда злишься на человека — а потом оказывается, что злился совсем не на то, на что думал?