Кухня встретила её паром и запахом варёной капусты.
Рита остановилась у двери, прижимая к себе свёрнутый в трубку белый фартук, и прислушалась. За стеной гудели вытяжки, звенели крышки кастрюль, откуда-то доносился женский голос: командный, чуть хрипловатый, привыкший к послушанию.
Заводская столовая начинала работу в шесть утра. Рита пришла в пять сорок пять, потому что опаздывать в первый день не могла себе позволить. Ещё вчера она стояла на остановке этого незнакомого города, втянув плечи в осеннюю куртку, и думала, что переезд был ошибкой. Но утром встала по будильнику, оделась и пошла. Потому что выбор уже был сделан, а сомнения она решила оставить в прошлой жизни.
Толкнула дверь. Вошла.
Четыре промышленные плиты стояли в ряд, над каждой нависала вытяжка с мутным алюминиевым козырьком. Кафельный пол, вымытый ночной сменой, блестел под длинными лампами. У дальней стены громоздились стеллажи с кастрюлями и противнями, от раковин тянуло хлоркой, а воздух был таким густым и влажным, что хотелось расстегнуть куртку, хотя Рита ещё не успела её снять.
– Ты Волкова? Проходи, не стой.
Женщина выглянула из-за стеллажа. Крупная, широкоплечая, с коротко стриженными волосами, отливающими медной рыжиной. На вид за пятьдесят. Ладони красные, потрескавшиеся, пальцы толстые, привыкшие к воде и жару.
– Зинаида Фёдоровна, – представилась она, не протягивая руки. – Я тут старшая. Не по должности, а по факту. Запомни это сразу, милая. Пригодится.
Что Рите оставалось? Кивнуть. Она и кивнула.
Она умела распознавать таких людей с первого взгляда. В каждом коллективе есть тот, кому принадлежит негласная власть, и спорить с ним в первый день означает проиграть до начала игры.
Зинаида повела её по кухне. Показала разделочные столы, кладовую с тяжёлой металлической дверью, холодильные камеры, полку со специями. Говорила громко, не оборачиваясь, как экскурсовод, который водит по одному и тому же маршруту столько лет, что перестал замечать то, на что показывает.
– Раздаточная линия там. Посудомойка за стеной. Кормим четыреста человек в две смены. Не справишься, никто тащить не будет. Сама уйдёшь.
В кухню одна за другой вошли три женщины. Первая, Тамара, сутулая, в застиранном зелёном фартуке, прошла мимо Риты молча, не поздоровавшись. На указательном пальце правой руки у неё белел ожоговый рубец, длинный, от основания до первого сустава. За ней появилась Алина, самая молодая, лет двадцати пяти, с круглым лицом и вечно удивлёнными бровями. Последней вошла Вера Николаевна, немолодая тихая женщина, которая, как выяснится позже, произносила за целый день не больше десятка фраз. Но каждая попадала точно.
Рите определили рабочее место у дальнего стола. Оконная рама была закрыта плотно, а холод всё равно просачивался через невидимые щели и оседал на плечах, как мокрая тряпка.
Тамара молча поставила перед ней ведро картошки и нож.
– Чисти.
Одно слово. Ни «здравствуй», ни «как зовут». Рита не обиделась. Место новенькой нужно вытерпеть. Так было в любом коллективе. А в женском вдвойне.
Она взяла нож. Пальцы легли на рукоятку привычно, как ложатся на руль водителя, который ездит двадцать лет и чувствует машину спиной. Начала чистить тонкой лентой, срезая только кожуру, не задевая мякоти. Бабушка когда-то учила: срезай только кожуру, относись к картошке бережно, она ни в чём не виновата. Рита до сих пор чистила именно так, хотя бабушки не стало девять лет назад.
Ведро закончилось за сорок минут. Очистки получились аккуратные, почти невесомые. Зинаида прошла мимо, заглянула. Ничего не сказала. Но взгляд задержался на секунду дольше, чем нужно для безразличия.
К обеду Рита запомнила расположение всех полок, научилась на ощупь находить нужный половник и знала, что перец молотый стоит на третьей полке слева. Ноги гудели от кафеля. Спина тянула. Впереди была ещё уборка и подготовка к завтрашней смене.
Когда она наконец сняла фартук и вышла через чёрный ход, было темно. Осенний воздух пах мокрыми листьями и соляркой от грузовиков у складских ворот. Рита глубоко вдохнула, запрокинув голову. Первый день прошёл.
Дорога домой тянулась мимо длинного бетонного забора, за которым догорали фонари промзоны. Потом через пустырь с тополями, чьи голые ветки тянулись к низкому небу. Потом по тротуару жилого квартала, где светились окна панельных домов и из форточек пахло чьим-то ужином.
Можно ли назвать домом квартиру, где ещё пахнет побелкой и нет ни одной фотографии на стенах?
Рита думала об этом, пока шла. В этом городе у неё не было ни одного знакомого лица, ни одного двора, связанного с воспоминанием. Пустой город. Чистый лист. Она сама этого хотела. Но вечерами чистый лист казался пугающим.
Квартира встретила тишиной. Однокомнатная, второй этаж, окна во двор. Мебели немного: диван, стол, два стула, шкаф. Голые стены ждали обоев, а Рита ждала, когда найдутся силы их поклеить.
Настя лежала на диване, подтянув колени к подбородку. Экран телефона освещал её лицо снизу, делая черты незнакомо резкими.
– Привет, – сказала Рита, снимая обувь. – Ужинала?
– Ага.
– Что ела?
– Бутерброд.
Бутерброд. Это не ужин. Но спорить не было сил.
– Как в школе?
– Нормально.
Рита слышала это «нормально» каждый день. Слово одно, а интонации менялись. Сегодня в нём звенела обида, тонко, на самом краешке звука, как натянутая струна.
– Настюш, посмотри на меня.
Дочь подняла глаза. Двенадцать лет, длинная коса, привычка грызть ноготь на большом пальце левой руки. Когда нервничает, грызёт. Когда спокойна, забывает. Сейчас грызла.
– Мам, ну что. Всё хорошо. Просто город чужой. И школа чужая. И двор. И вообще всё.
Рита села рядом. Не обняла, потому что Настя в последние месяцы отстранялась от прикосновений, будто выросла вокруг себя невидимую стену. Просто села. Плечо к плечу.
– Привыкнем.
– Ты это каждый раз говоришь.
Рита промолчала. Она и правда каждый раз так говорила.
На четвёртый рабочий день Рита задержалась после смены. Протирала полки в кладовой, переставляла банки. Вытяжки не работали, и тишина в кухне стояла такая, что каждый звук казался втрое громче.
Голос Зинаиды донёсся из подсобки. Рита замерла.
– Десять кило записала на суп, а ушло шесть. Ну и что? Все так делают, Людка. Леонид Андреич не проверяет, ему не до того...
Рита стояла за стеллажом. Сквозь просвет между банками с томатной пастой видела широкую спину Зинаиды. Та сидела на перевёрнутом ящике, прижимала телефон плечом к уху. На коленях лежала тетрадь в клетчатой обложке, потрёпанная по краям. Зинаида что-то записывала карандашом, не прерывая разговора.
– Двадцать лет так работаю. Главное, чтобы никто лишний нос не совал.
Рита тихо положила тряпку и вышла через чёрный ход. Холодный воздух ударил в лицо. Она вытерла мокрые ладони о куртку и быстро пошла к остановке.
Не должна была слышать. Но слышала.
Зинаида поняла. Как именно, Рита не знала. Может, заметила сдвинутую банку. Может, увидела тряпку не на месте. А может, просто почуяла: в кладовой кто-то был.
Утром она посмотрела на Риту долго, оценивающе. Так смотрят на собаку, забредшую в чужой двор: кусается или просто мимо шла?
– Волкова. Сегодня на подготовке. Два мешка лука на зажарку, на всю неделю.
Два мешка. Примерно шесть часов. После первого глаза слезятся так, что перестаёшь различать предметы. После второго перестаёшь чувствовать лицо.
Рита кивнула. Взяла нож.
К полудню её глаза были красными, воспалёнными. Она несколько раз отходила к раковине, промывала лицо ледяной водой, возвращалась. Тамара прошла мимо. Замедлила шаг. Посмотрела. Машинально потёрла рубец на пальце. Отвернулась.
Рита вернулась к столу и продолжила резать.
Следующие две недели стали проверкой. Тихой, методичной, как капля, которая точит камень.
Рите доставались самые тяжёлые задания. Чистка вытяжек, от которых немели плечи. Мытьё противней с намертво присохшим жиром. Разгрузки ранних поставок в шесть утра, в темноте, когда машина фыркает у чёрного входа, а коробки нужно тащить по скользким ступеням.
На обеде ей оставались места у дальней стены, где из окна тянуло холодом. Остальные садились ближе к плитам, в тепле. Никто не предложил пересесть.
Однажды утром Рита обнаружила подложенное просроченное масло. Дата на упаковке стёрта, но запах выдавал. Она молча отнесла его в мусор и достала свежее. Зинаида стояла у плиты и помешивала кашу, не поворачивая головы. Но Рита видела, как чуть напряглась её шея.
Кто стоял за этим? Ответ был очевиден.
Не кричала. Не оскорбляла. Давила ежедневно и ровно. Это был порядок, сложившийся задолго до Ритиного появления. Зинаида решала всё, а спорить означало занять Ритино место. На этом месте было холодно.
Рита молчала. Приходила, работала, уходила. Дома варила суп из того, что было. Проверяла Настины уроки. Ложилась с ноющей спиной. Вставала в пять.
Каждый вечер один и тот же маршрут: фартук на крючок, чёрный ход, тёмная аллея, остановка, автобус. За окном автобуса проплывали фонари, и город по-прежнему казался нарисованным на холсте, к которому нельзя прикоснуться.
Однажды вечером, после особенно длинной смены, Рита мыла посуду на кухне. Настя сидела за столом над тетрадью по математике. За стеной глухо шумели трубы, будто дом ворочался во сне.
– Мам, – сказала Настя, не поднимая головы.
– Что?
– Почему мы уехали? Ты мне ни разу нормально не объяснила.
Рита выключила воду. Медленно вытерла руки полотенцем. Каждое движение было попыткой выиграть секунду.
– Потому что нужно было начать заново.
– Это не ответ.
Настя подняла голову. В её глазах не было детской капризности. Была почти взрослая усталость человека, который задавал вопрос много раз и устал от пустых слов.
– Ты всегда так делаешь, мам. Когда что-то плохое случается, ты или уезжаешь, или молчишь, или делаешь вид, будто ничего не происходит.
Эти слова вошли в Риту, как заноза. Тонкая, почти незаметная, но ощутимая при каждом движении. Она не нашлась, что сказать. Потому что дочь произнесла правду.
В прошлом городе Рита работала поваром в небольшом кафе. Хозяин задерживал зарплату месяцами. Обещал, переносил, снова обещал. Коллеги собирали подписи, обращались в инспекцию, готовили документы. А Рита молчала. Готовила завтраки, обеды и ужины. Надеялась, что всё устроится само. Когда кафе закрылось с долгами, коллеги подали в суд и получили часть денег.
А Рита просто уехала. Без скандала. Без заявлений. Без своих денег.
Бывший муж сказал ей тогда по телефону:
– Ты боишься конфликтов больше, чем нищеты. И это не скромность. Это привычка убегать.
Она положила трубку. Не от злости. Просто правда, произнесённая чужим голосом, оказалась невыносимой.
Но были на кухне и другие моменты. Тихие. Едва заметные.
Тамара один раз поставила перед Ритой стакан горячего чая. Молча, мимоходом. Рита обхватила его ладонями и держала, пока не согрелись пальцы. Чай оказался сладким, хотя Рита сладкий не любила. Но сладость в тот момент была нужна, как бывает нужно тепло после долгого холода: не потому что приятно, а потому что без него никак.
Алина однажды подвинула ей табуретку на обеде. Без слов. Просто двинула ногой, освобождая место. Потом покраснела и уткнулась в тарелку.
А Вера Николаевна, проходя мимо разделочного стола, обронила:
– Хорошо свёклу режешь. Ровно.
Пять слов. После двух недель молчания они прозвучали как целая речь.
Потом Леонид Андреевич объявил конкурс нового меню.
Директор столовой был человеком осторожным. Невысокий, примерно Ритиного роста, в очках, которые поправлял средним пальцем каждые несколько минут. Говорил обтекаемо. Но иногда прорывалось живое.
– Руководство требует обновлений. Рабочие жалуются. Борщ одинаковый каждый день, котлеты те же. Ну вот что мне с вами делать?
Он объявил внутреннюю дегустацию. Каждая повариха могла предложить своё блюдо. Лучшие войдут в обновлённое меню.
Рита решила готовить борщ. Не столовский стандартный, а бабушкин. С фасолью, чесноком, заправкой на сушёных грибах и каплей яблочного уксуса за минуту до готовности. Бабушка говорила:
– Борщ должен вздохнуть, когда подкислишь. Вздохнул, значит, живой.
Рита помнила эти слова так ясно, будто слышала вчера. Помнила бабушкину кухню: деревянную ложку с потемневшей ручкой, жёлтые занавески, бормотание радио, от которого становилось спокойнее. По воскресеньям бабушка варила борщ, и к обеду приходили соседи. Не от голода, а потому что запах проникал под двери, разливался по подъезду и звал. Устоять было невозможно.
Разве борщ может быть просто едой? Для Риты он был ниточкой к прошлому, к теплу, к рукам, которых больше нет.
– Мам, а ты борщ сваришь? – спросила Настя за ужином.
– Сварю.
– Бабушкин?
– Бабушкин.
Настя помолчала, гоняя ложкой остатки супа.
– Они там не заслуживают бабушкиного борща.
Рита улыбнулась. Впервые за много дней. По-настоящему, так, что потянулись мышцы щёк, будто отвыкшие от этого движения.
Подготовка заняла два дня. Рита приходила раньше всех. Уходила позже. Зинаида наблюдала за ней с нарастающим раздражением, которое Рита чувствовала затылком, как сквозняк из тех самых оконных щелей.
Зинаида готовила свои «фирменные» котлеты. По её словам, этот рецепт кормит весь завод уже много лет. Тамара делала запеканку. Алина варила рассольник. Вера Николаевна отказалась.
– Мне поздно соревноваться, – сказала она коротко и пошла мыть противни.
Рита встала к плите в пять утра. Варила бульон на косточке три часа, снимая пенку каждые пятнадцать минут. Тёрла свёклу вручную, потому что блендер перебивает текстуру, делает её безжизненной. Обжаривала овощи на слабом огне, помешивая деревянной лопаткой. Бабушка предупреждала: не торопи еду, она торопливых не любит.
Запах наполнил кухню. Густой, тёплый, многослойный: свёкла, чеснок, грибная нота и ещё что-то необъяснимое, что нельзя назвать по имени, но можно узнать с закрытыми глазами. Рита стояла у плиты, за окнами начинало светать, и вдруг ей стало ясно: вот единственное, что у неё по-настоящему есть. Руки, которые умеют делать это. И память о женщине, которая научила.
К десяти борщ был готов. Рита сняла пробу. Закрыла глаза. Бабушкин вкус. Из детства, из маленькой кухни, где тесно и тепло, и радио бормочет что-то неразборчивое.
Зинаида заходила в кладовую трижды за утро. Рита краем глаза видела: тетрадь, клетчатая обложка, потрёпанные углы, карандаш между толстыми пальцами. Каждый раз отворачивалась.
Тамара подошла перед самой дегустацией.
– Слушай, – начала и замолчала, будто потеряла нужное слово.
– Что?
– Удачи.
Так тихо, что Рита едва услышала. Ушла, теребя край фартука обожжённым пальцем, не оглядываясь.
Дегустация проходила в обеденном зале. Леонид Андреевич привёл замдиректора завода, грузного мужчину в клетчатой рубашке, и двух мастеров из цехов. На столе стояли тарелки.
Замдиректора потянулся к борщу первым. Зачерпнул ложкой. Поднёс ко рту. Задержал на секунду. Проглотил. Потянулся за второй. За третьей.
– Кто варил?
– Волкова, – ответил Леонид Андреевич.
– Новенькая?
Рита стояла у стены, сцепив руки. Кивнула.
– Борщ как у матери, – сказал замдиректора.
Мастера попросили добавки. Леонид Андреевич поправил очки и сделал пометку в блокноте. Котлеты Зинаиды похвалили тоже, но без того тепла, с которым говорили о борще.
Борщ Риты вошёл в новое меню.
После дегустации, когда Рита убирала посуду, Зинаида подошла и протянула стакан чая.
– На. Заслужила.
Голос ровный. Без улыбки, без привычной колкости. Рита взяла стакан. Чай крепкий, горячий, с привкусом мяты.
– Спасибо, Зинаида Фёдоровна.
– Зови Зиной. Все зовут.
Рита вернулась домой с ощущением, что лёд тронулся. Впервые за месяц она шла по вечерней улице и не втягивала голову в плечи. Может, подумала она, самое тяжёлое позади.
– Ну как? – спросила Настя с дивана.
– Борщ понравился.
– Бабушкин борщ не может не понравиться, – серьёзно сказала дочь.
И Рита рассмеялась.
Три дня прошли мирно. Зинаида не придиралась. Работу делили ровнее. Тамара заговаривала с Ритой за обедом о погоде, о ценах, о мелочах, которые ничего не значили. Но означали всё. Алина один раз засмеялась её шутке, и этот смех, негромкий, почти робкий, был похож на пробу: можно ли уже не бояться?
Рита позволила себе поверить, что худшее позади.
Она ошиблась.
Утро пятницы началось с крика. Рита переодевалась в раздевалке, когда по коридору разнёсся голос Леонида Андреевича. Непривычно громкий.
– Где пять килограммов говядины? Где три кило масла? Кто принимал поставку?
Рита вышла в коридор. Директор стоял у кладовой. Рядом, сложив руки на груди, стояла Зинаида, качая головой с выражением сочувственного недоумения.
– Леонид Андреич, я же говорила. Новенькая принимала в среду, я ей доверила, а она, видимо, не пересчитала.
Пальцы Риты похолодели мгновенно. В среду она принимала поставку, проверяла каждую коробку по накладной, пересчитывала дважды. Всё сходилось. Она помнила это точно.
– Волкова, зайди, – бросил директор.
Кабинет. Тиканье настенных часов. Запах дешёвого кофе из автомата в углу. Леонид Андреевич сел за стол, разложил накладную и расходную ведомость.
– В документах одно. На полках другое. Разница на восемь тысяч.
– Я всё проверяла, – сказала Рита.
– Трое подтверждают, что ты принимала одна и могла ошибиться. Зинаида Фёдоровна, Тамара, Алина.
Три свидетельницы. Горло мгновенно пересохло. Зинаида подготовилась. Собрала людей. Выстроила версию, как привыкла вести свои записи: аккуратно, по пунктам.
– Что скажешь?
В тишине кабинета тиканье часов стало оглушительным. За стеной кто-то рассмеялся в столовой, и чужой смех прозвучал нелепо, будто из параллельного мира, где всё ещё хорошо.
Рита могла промолчать. Встать. Сказать «я не виновата» и уйти. Написать заявление. Собрать вещи. Сесть в автобус. Уехать в следующий город и начать заново. В четвёртый раз. В пятый. Бегать всю жизнь.
И тогда она услышала голос дочери. Не здесь, не сейчас. Тот, из недавнего вечера: ты всегда так делаешь, мам, уезжаешь или молчишь.
Молчишь.
Рита посмотрела на директора. На его усталые глаза за стёклами. На папки. На часы.
Потом заговорила.
– Леонид Андреевич. Продукты пропадают не первый раз. И не из-за меня.
Его рука, тянувшаяся к ручке, замерла.
– Что ты имеешь в виду?
– У Зинаиды Фёдоровны есть тетрадь. В клетчатой обложке. Она хранит её в кладовой, на верхней полке, за банками с томатной пастой. Там записан реальный расход продуктов. Он не совпадает с отчётами.
Рита говорила негромко. Ровно. Руки вдоль тела, хотя внутри всё мелко тряслось.
– Я случайно слышала её телефонный разговор в первую неделю. Она говорила, что записывает десять килограммов, а уходит шесть. Что так работает давно. Что главное, чтобы никто лишний нос не совал.
Леонид Андреевич медленно снял очки. Положил на стол. Без них лицо стало мягче, старше, растеряннее.
– Ты понимаешь, что говоришь серьёзные вещи?
– Понимаю.
– И понимаешь, что если это неправда, я буду вынужден тебя уволить?
– Понимаю.
Пауза. Каждая секунда как отдельная минута.
– Подожди здесь, – сказал он и вышел.
Рита осталась одна. Опустилась на жёсткий стул. Сцепила руки. Пальцы были ледяными. Из коридора доносились шаги, приглушённые голоса, хлопнула дверь кладовой. Рита не шевелилась. Сидела и ждала с тяжёлой ясностью: назад нельзя. Что бы ни случилось, она сказала то, что должна была сказать.
Ей не хотелось жалеть.
Прошло много минут. Дверь открылась. Леонид Андреевич вошёл молча, сел. В руках у него была тетрадь. Та самая: клетчатая обложка, потрёпанные углы, мелкий карандашный почерк.
Раскрыл. Полистал. Закрыл. Поднял глаза.
– Зинаида Фёдоровна написала заявление.
Рита кивнула. Ни радости, ни облегчения. Только усталость. Глубокая, тянущая. Будто она несла что-то невыносимо тяжёлое и наконец опустила, но тело ещё помнило вес и не верило, что можно разогнуться.
– Иди работай, – тихо сказал директор. И добавил другим голосом, человеческим: – Спасибо, что сказала.
Рита вышла в коридор. Навстречу шла Тамара. Остановилась. Посмотрела в глаза.
– Я знала, – тихо сказала она. – Давно. Не говорила, потому что боялась.
Ни вызова, ни оправдания на её лице. Просто признание. Короткое, как вдох: боялась. И не сделала.
Рита не ответила. Прошла мимо. Толкнула дверь кухни. Надела фартук. Руки нашли нож, доску, овощи. Простые вещи, которые не подводят.
Вечером пришла домой и села на кухне, не снимая куртки. Просто села и замерла, глядя на голую стену. Настя вышла из комнаты. Посмотрела на неё. Подошла. Молча набрала воды в стакан и поставила перед ней.
– Мам, ты чего?
– Ничего.
Но Настя не ушла. Села напротив, положив подбородок на ладони. Худенькая, с длинной косой, с глазами, в которых мелькало что-то совсем недетское.
– Я сегодня не промолчала, – сказала Рита.
Настя помолчала. Потом кивнула. Коротко. Серьёзно.
И этого было достаточно.
Неделю после ухода Зинаиды на кухне стояла непривычная тишина. Не мирная, а растерянная. Будто из механизма вынули шестерёнку, и остальные крутились по инерции, не понимая, как теперь работать.
Леонид Андреевич назначил Риту старшей. «Временно», как он подчеркнул. Но «временно» с каждым днём обрастало постоянством, как камень мхом.
Она не командовала. Не повышала голос. Не вела никаких тетрадей. Просто работала: варила, жарила, составляла раскладки, проверяла поставки. Когда Тамара спрашивала, что делать, отвечала спокойно. Когда Алина путала пропорции, поправляла без раздражения. Когда Вера Николаевна молча делала по-своему, не вмешивалась, потому что та делала правильно.
Поварихи присматривались. Без восторга, но без враждебности. Рита не стала новой хозяйкой территории. Она была другой. Тише, ровнее. Без показной силы, но с чем-то внутри, что чувствовалось не в словах, а в спокойствии рук и ровности голоса.
Через месяц Тамара впервые назвала её по имени. Не «Волкова», не «новенькая». Рита. Это случилось за работой, буднично. Тамара сама, наверное, не заметила. А Рита заметила и запомнила, как запоминают то, что только кажется мелочью.
Вера Николаевна однажды задержалась после смены и сказала, протирая стол:
– Раньше тут было как в казарме. Зина прикажет, все бегут. Теперь по-другому.
– Лучше или хуже?
– Спокойнее.
Ушла. Ни слова больше. Вера Николаевна не тратила их зря.
Настя тоже менялась. Рита видела по мелочам: дочь реже грызла ноготь, рассказывала про одноклассницу Леру, с которой подружилась на уроке рисования, и перестала повторять «всё чужое». Город был новым. Но уже не пустым.
В воскресенье они варили борщ вдвоём. Настя чистила свёклу, а Рита диктовала рецепт по памяти: фасоль замочить с вечера, свёклу тереть вручную, уксус добавить за минуту до готовности. Кухня наполнилась знакомым запахом. На несколько часов съёмная квартира с голыми стенами стала домом. Не жильём. Домом.
– Мам, – сказала Настя, помешивая бульон.
– М?
– Я рада, что ты не промолчала.
Рита стояла у раковины и чувствовала, как горло перехватывает. Не от лука. От слов, произнесённых так просто и точно, что отвечать на них не нужно было. И невозможно.
Понедельник. Утро. Рита шла на работу знакомой дорогой: мимо газетного киоска на углу, через двор с качелями, вверх по ступенькам чёрного хода. Воздух пах заморозками, под ногами тонко хрустел ледок.
Она открыла дверь кухни. Пахло чесноком и тёплым тестом. Вытяжки гудели на низкой ноте. Кафельный пол блестел после мытья.
Рита остановилась на пороге. На секунду. Как в тот самый первый день, когда стояла здесь с белым фартуком в руках и не знала, куда ступить.
Тамара подняла голову от разделочного стола.
– Утро, Рит.
А потом Рита вошла.