Лофт на Красном Октябре пах сандалом, дешевым вином и тотальным, всепоглощающим выгоранием. В центре зала, на огромном столе из необработанного дуба, лежали комки серой, мокрой глины.
Глеб, наш HR-менеджер, ходил вокруг стола в белом льняном пиджаке и пытался излучать дзен. У него не получалось. Он постоянно одергивал рукав, и было видно, что под льном у него мокрая от пота рубашка.
— Коллеги, — Глеб остановился, сложил руки домиком. — Сегодня мы отключаем режим «достигаторов». Сегодня мы разрешаем себе быть несовершенными. Мы лепим. Мы чувствуем. Мы находим своего внутреннего ребенка.
Елена Борисовна, главный бухгалтер, медленно подняла голову. На ней была идеальная бежевая водолазка, жемчуг и взгляд, от которого у стажеров обычно начиналась икота.
— Глеб, — сказала она ледяным тоном. — Мой внутренний ребенок находится в отпуске. Он улетел в Дубай и не хочет лепить какашки из глины. У меня завтра сдача НДС. Я могу идти?
— Елена Борисовна, — Глеб нервно хихикнул, поправив очки. — Налог на добавленную стоимость подождет. А вот ваша психика — нет. Мы же с вами обсуждали, что у вас высокое эмоциональное напряжение. Вот. Глина. Она заземляет.
— Меня заземляет только квартальный отчет, — буркнула она, но руки к глине все же протянула.
Максим, сидевший через стул, тихонько хрюкнул в кулак. Максим был тимлидом отдела разработки. Он пришел сюда только потому, что Глеб сказал, что «явка обязательна для сохранения корпоративного духа», а Максим очень хотел сохранить свою премию.
— Макс, ты чего ржешь? — шепотом спросил Витек, сисадмин, сидевший справа. Витек был огромным, как шкаф, и обычно говорил только матом, но сегодня Глеб заранее попросил его «воздержаться от ненормативной лексики, чтобы не травмировать пространство». Поэтому Витек молчал и злобно ковырял глину ногтем.
— Да так, — Максим шепнул в ответ. — Смотрю, как Елена Борисовна будет искать своего внутреннего ребенка. Думаю, у нее там внутри сидит маленький аудитор с калькулятором.
— Тссс! — зашипел Глеб из другого конца стола. — Коллеги, пожалуйста, не разговаривайте. Слушайте свое тело. Закройте глаза. Почувствуйте материал.
В лофте повисла тишина. Слышно было только, как где-то на кухне капает кран и как Алина из SMM-отдела громко дышит носом. Алина была красивой, с идеальными локонами, но сейчас она выглядела так, будто ее заставили участвовать в этом под дулом пистолета. Она просто катала из глины длинную, тонкую колбаску и смотрела в одну точку.
— Так, — голос Глеба снова нарушил тишину. — А теперь открываем глаза. И начинаем создавать. Лепите то, что просит душа. Это может быть животное, это может быть абстракция, это может быть ваш страх. Дайте волю фантазии. У вас сорок минут.
Максим вздохнул и взял в руки глину. Она была холодной, скользкой и противно липла к пальцам. Он посмотрел на свои руки.
— Глеб, — позвал Максим. — А салфетки где? У меня руки все в этой жиже.
— Салфетки на буфете, Макс. Но старайся не отвлекаться. Поток важен.
— Мой поток хочет в туалет, — Максим встал, вытирая руки о джинсы. — Я быстро.
Он пошел к буфету, по дороге заглянул в тарелку Витька. Витек лепил что-то огромное, бесформенное и явно агрессивное.
— Вить, ты что делаешь? — спросил Максим.
— Дедлайн, — буркнул Витек, не поднимая глаз. — Это наш дедлайн. Он давит.
— Блин, Вить, это же арт-терапия. Ты должен лепить радость. Или, не знаю, кота.
— У меня кот сдох в прошлом году, — Витек отщипнул кусок глины и с силой шлепнул его на стол. — Я лепу боль.
Максим покачал головой и пошел за салфетками. Когда он вернулся, Елена Борисовна уже вовсю работала. Она лепила с такой сосредоточенностью, будто собирала бомбу. Ее идеально уложенные волосы слегка растрепались, на носу появилось маленькое серое пятно от глины, но выглядела она от этого только еще более внушительно.
— Елена Борисовна, — Максим не удержался. — А что вы лепите?
— Не ваше дело, Максим Андреевич, — отрезала она. — Сосредоточьтесь на своем творчестве. И вытрите нос, у вас там глина.
Максим инстинктивно провел рукой по лицу и только размазал грязь по щеке. Он сел, взял свой комок и начал механически мять его. Получалась какая-то кривая чашка.
— У тебя чашка, как у бомжа, — тихо сказала Алина, не отрываясь от своей колбаски.
— Алина, это минимализм, — огрызнулся Максим. — Это концептуальная чашка. Она символизирует пустоту нашего бытия.
— Ой, все, — Алина закатила глаза. — Ты просто не умеешь лепить. Смотри, как надо.
Она быстро скрутила свою колбаску в спираль, поставила ее на стол и придавила сверху шариком.
— Вот. Это улитка. Улитка — это медленно, но верно. Как наш отдел маркетинга.
— Глубоко, — фыркнул Максим. — А Витек что лепит?
— Витек лепит стресс, — сказала Алина. — Я слышала, как он глинку материл.
— Я не матерился, — пробасил Витек. — Я выражал эмоции.
— Коллеги! — Глеб снова подошел к столу, потирая руки. — Осталось пять минут! Пожалуйста, завершайте свои шедевры. И подумайте, как вы будете презентовать их группе. Да, у нас будет круг шеринга. Мы должны поделиться тем, что чувствовали.
Елена Борисовна резко оторвала кусок глины от своей фигуры.
— Шеринга не будет, — сказала она.
— Как это не будет? — Глеб аж подпрыгнул. — Елена Борисовна, это важная часть процесса! Интеграция опыта!
— Глеб, я не буду рассказывать этим людям, что я чувствовала, когда лепила эту... эту штуку. Это конфиденциальная информация.
— Но это же глина! — взмолился Глеб.
— Глина помнит все, — отрезала бухгалтер.
— Время вышло! — Глеб хлопнул в ладоши. — Прошу всех отложить инструменты. И формируем круг. Берите свои работы и садитесь на пуфы.
Максим с кряхтением поднял свою кривую чашку. Она была тяжелой и слегка перекошенной. Витек тащил свой «дедлайн» двумя руками, как младенца. Алина легко взяла свою улитку. Елена Борисовна шла последней. Она несла свою фигуру на вытянутых руках, с выражением лица, как у сапера, несущего взрывчатку.
Они сели в круг на низкие пуфы. Глеб сел напротив, скрестив ноги по-турецки.
— Итак, — начал он, стараясь говорить мягко. — Кто хочет начать? Давайте по часовой стрелке. Максим, давайте с вас.
Максим вздохнул. Посмотрел на свою чашку.
— Ну, я лепил чашку. Чашка — это сосуд. Сосуд для энергии. Но она у меня кривая. Потому что... ну, потому что в жизни все не идеально. И я это принял. Кривая чашка — это метафора принятия себя.
— Ого, — Глеб просиял. — Отлично, Макс! Очень глубоко. Алина, ваша очередь.
— Я лепила улитку, — сказала Алина, даже не глядя на свою работу. — Улитка ползет медленно. Но она знает, куда ползет. В отличие от нас. Мы все бежим, спешим, а надо просто ползти и наслаждаться слизью.
— Эм... слизью пути, вы имели в виду? — уточнил Глеб.
— Да, пути. Не придираться.
— Витек? — Глеб перевел взгляд на сисадмина.
Витек поставил свой бесформенный ком на пол.
— Это сервер, — сказал он. — Который упал в пятницу вечером. И его никто не чинит, потому что все ушли пить пиво. А я сижу и смотрю, как он горит.
— Витек... — Глеб поморщился. — Это очень... травматично. Но мы же сегодня про радость.
— Радость в том, что я его перезагрузил, — Витек скрестил огромные руки на груди. — Конец шеринга.
— Ладно, — Глеб нервно сглотнул. — Елена Борисовна. Ваша очередь. Мы все ждем.
Елена Борисовна сидела идеально ровно. Она медленно подняла свою фигуру и поставила ее в центр круга.
Все замерли.
Это был не зверь. И не абстракция. Это был молоток. Большой, тяжелый, с идеально ровной ручкой и массивным бойком. Но самое страшное было не это. На бойке молотка была аккуратно, тонким инструментом выцарапана надпись: «НДС».
В лофте повисла гробовая тишина.
— Елена Борисовна... — прошептал Глеб. — Что... что это символизирует?
Елена Борисовна обвела всех взглядом. Ее глаза блестели.
— Это мой внутренний ребенок, Глеб, — сказала она тихо, но так, что слышно было в каждом углу лофта. — Мой внутренний ребенок хочет взять этот молоток и разбить им череп всем, кто не сдает авансовые отчеты до двадцать пятого числа.
Она помолчала, поправила жемчуг.
— Я чувствовала, когда лепила это, невероятный прилив сил. Я чувствовала, как моя тревога уходит. Потому что я поняла: если они не сдадут отчеты, я найду их. Я найду их даже в Дубае. И у меня будет молоток.
Глеб сидел с открытым ртом. Максим тихонько давился смехом, закрыв лицо ладонью. Алина смотрела на молоток с неподдельным уважением.
— Это... это очень сильно, Елена Борисовна, — наконец выдавил из себя Глеб. — Очень... катарсично. Вы выпустили свою агрессию в материал.
— Я не выпустила, Глеб, — Елена Борисовна встала, аккуратно взяла молоток. — Я его законсервировала. Он теперь всегда со мной. Пойдемте, Максим Андреевич, я вас подвезу. У вас руки все в глине, вы испачкаете метро.
— А как же интеграция опыта? — слабо пискнул Глеб.
— Интегрируйся сам, — бросила она через плечо. — И убери со стола. Я не хочу, чтобы мой молоток лежал рядом с чьей-то улиткой. Это неэстетично.
Она пошла к выходу, неся глиняный молоток как знамя. Максим вскочил, поспешно вытирая руки о салфетки, и побежал за ней.
— Елена Борисовна, подождите! Я сам доеду, не хочу вас стеснять!
— Садись в машину, Максим, — донеслось из коридора. — И не спорь с бухгалтерией.
Максим оглянулся на Глеба. Глеб сидел на пуфе, обхватив голову руками.
— Глеб, ты чего? — спросил Максим.
— Я провалился, — простонал HR. — Я провалил арт-терапию. Они не расслабились. Они стали еще более токсичными.
— Глеб, — Максим подошел и похлопал его по плечу, оставив на льняном пиджаке серый отпечаток. — Ты не провалился. Ты дал им легальный способ угрожать друг другу глиной. Это лучший тимбилдинг за последние пять лет. Поверь мне.
— Правда? — Глеб поднял глаза.
— Абсолютно. Ладно, я пошел. А то она меня реально бросит тут одного.
Максим вышел из лофта. На улице уже стемнело, моросил противный дождь. У обочины стояла черная Тойота Елены Борисовны. Она сидела за рулем, глиняный молоток лежал на пассажирском сиденье, пристегнутый ремнем безопасности.
Максим сел рядом, пристегнулся.
— Ну что, — сказала Елена Борисовна, включая поворотник. — Поехали. Кстати, Максим Андреевич.
— Да, Елена Борисовна?
— А ваш внутренний ребенок... Он у вас кто?
Максим посмотрел на нее. В свете уличных фонарей она выглядела не такой страшной. Немного уставшей. И очень живой.
— Знаете, — усмехнулся Максим. — Мой внутренний ребенок — это я в пять лет. Он хочет есть мороженое и чтобы его никто не трогал.
— Мудрый ребенок, — кивнула Елена Борисовна. — Держите.
Она протянула ему бумажный пакет. Максим заглянул внутрь. Там лежало два эскимо в шоколаде.
— Я купила по дороге, — сказала она, глядя на дорогу. — Думала, вдруг у кого-то упадет сахар. Глеб вон совсем бледный был.
Максим достал мороженое, развернул.
— Спасибо, Елена Борисовна.
— Да ладно. Ешь давай. Пока не растаяло. А завтра... — она усмехнулась, и в ее голосе появились веселые нотки. — А завтра ты мне сдашь свой отчет. И если он будет кривой, как твоя чашка, я возьму молоток.
— Сдам, — Максим откусил мороженое. — Обещаю. Ровный будет. Идеальный.
Они ехали по ночной Москве, под дворники стучал дождь. Максим смотрел на глиняный молоток, пристегнутый на соседнем сиденье, и думал о том, что корпоративный дух — он, конечно, штука странная.