«Познание мозга — это восхождение на Эверест. А мы у подножия, мы по нему карабкаемся». Эти слова академика Натальи Петровны Бехтеревой стали крылатыми. Она посвятила им жизнь, проведя за исследованием главной загадки человека более полувека. При жизни её называли «владычицей мозга», первопроходцем советской нейрохирургии, автором открытий, которые западные коллеги признали нобелевского уровня. Но рядом с репутацией блестящего учёного существовал и другой образ — Бехтеревой-«оккультистки», исследовательницы «кожного зрения», феномена Ванги и астральных выходов. Официальная наука, в лице Комиссии по борьбе с лженаукой РАН, обвиняла её в поддержке псевдонаучных концепций. Где проходит граница между её реальными открытиями и спорными увлечениями? Что было фактом, а что — мифом, навеянным фамилией великого деда?
Династия и детство в эпоху террора
Наталья Петровна родилась 7 июля 1924 года в Ленинграде — в городе, который через пятнадцать лет окажется в кольце блокады, а ещё через несколько десятилетий станет столицей отечественной нейронауки.
Она принадлежала к медицинской династии Бехтеревых: её дед, Владимир Михайлович Бехтерев, был основоположником отечественной психоневрологии, создателем первого в мире Психоневрологического института, автором знаменитой фразы о том, что анатомию мозга «прекрасно знают только двое: Бог и Бехтерев».
Но известная фамилия в 1930-е годы обернулась проклятием: отец Натальи Петровны, инженер Пётр Бехтерев, был расстрелян в 1938 году, мать репрессирована и отправлена в лагерь. Дети оказались в детском доме. Будущий академик вспоминала, как директор детдома Аркадий Кельнер поставил её перед выбором: либо она станет «самой лучшей», либо отправится на кирпичный завод, чтобы «перековаться в советском человеке». Она выбрала первое.
Блокаду Ленинграда Наталья встретила студенткой 1-го Ленинградского медицинского института имени академика И. П. Павлова. Каждый день она шла на учёбу через Троицкий мост, в мороз и под обстрелом. Позже она рассказывала, что до середины пути уговаривала себя сделать следующий шаг, а дойдя до середины, говорила себе: возвращаться поздно. Этот принцип — не останавливаться на полпути — останется с ней на всю жизнь. В 1947 году она окончила мединститут, в 1950-м — аспирантуру в Институте физиологии центральной нервной системы АМН СССР, а в 1951-м защитила кандидатскую диссертацию по сравнительной характеристике возбудимости вегетативного и двигательного аппаратов. В 1960 году, в 36 лет, она стала доктором медицинских наук, защитив диссертацию о больших полушариях и опухолях мозга. Карьера развивалась стремительно: с 1954 года — старший научный сотрудник Института экспериментальной медицины (ИЭМ), с 1962-го — заведующая отделом прикладной физиологии, с 1969-го — директор этого института, который она возглавляла двадцать один год.
Прорыв в нейрохирургию: электроды в мозге
Переломным для Бехтеревой и для советской нейронауки стал 1960 год, когда она поехала на трёхмесячную стажировку в Великобританию. В Бристоле она познакомилась с Греем Уолтером — одним из крупнейших нейрофизиологов XX века, который уже применял долгосрочную имплантацию электродов в мозг для диагностики и лечения. Метод впечатлил Бехтереву, но она поняла, что может пойти дальше. Уолтер вживлял электроды «веером», примерно в нужную зону, а Бехтерева поставила задачу попадать в заданные структуры с хирургической точностью. В 1962 году, с разрешения Минздрава, она провела в Ленинградском нейрохирургическом институте первую в СССР операцию по имплантации глубоких электродов в мозг пациентке, страдавшей болезнью Паркинсона. Операция длилась двенадцать часов. Через две недели женщина, которая восемь лет не вставала с кровати, активно помогала медсестре таскать бельё.
Так появилась стереотаксическая неврология — новая ветвь неврологии и нейрохирургии, основанная на малоинвазивном хирургическом вмешательстве с использованием специального атласа мозга и компьютерной навигации. Бехтерева стала первой в СССР, кто применил долгосрочное вживление глубоких электродов в мозг человека в диагностических и лечебных целях. Позже, уже в XXI веке, этот метод станет известен как глубокая стимуляция мозга (deep brain stimulation) и будет применяться при болезни Паркинсона, синдроме Туретта, депрессии и обсессивно-компульсивном расстройстве. Но в 1960-е идею встретили в штыки. По воспоминаниям сына Бехтеревой, нейрофизиолога Святослава Медведева, один из оппонентов кричал на комиссии, что «сотрёт её в лагерную пыль». Самой учёной такая реакция была знакома: «Прорыв, успех, резкая критика, потом множество людей, которые всегда „это“ знали, а через несколько лет — рутинный метод».
Детектор ошибок и теория устойчивого патологического состояния
Изучая запись сигналов с имплантированных электродов, Бехтерева и её сотрудник Валентин Гречин в 1968 году сделали открытие, которое впоследствии западные нейрофизиологи назвали нобелевского уровня. Они обратили внимание на характерный паттерн электрической активности глубоких структур мозга в те моменты, когда действие человека отклонялось от заученного стандарта. Бехтерева назвала этот механизм «детектором ошибок».
Суть феномена в следующем. Когда мы выполняем рутинные действия — чистим зубы, запираем дверь, едем на работу привычным маршрутом, — мозг работает по «матрице стандартов», экономя энергию. Но стоит нам отклониться от программы (например, вынуть ключи из замка и вдруг понять, что забыли выключить утюг), как детектор ошибок подаёт сигнал тревоги. Это фундаментальный механизм контроля, благодаря которому человек корректирует поведение. «Вы выходите из дома и уже готовы захлопнуть дверь. И в этот момент у вас появляется чувство, что не всё в порядке... Дверь ещё не закрыта, всё поправимо, вы возвращаетесь. И находите случайно вынутые из кармана ключи от квартиры, или невыключенный утюг», — так Бехтерева описывала его в своей книге. Много позже, в 1990 году, западные исследователи Майкл Фалькенштейн и Уильям Гэринг независимо друг от друга переоткрыли этот феномен, назвав его error-related negativity (ERN). Международный научный консилиум признал приоритет Бехтеревой.
Ещё одна фундаментальная теория Бехтеревой — концепция устойчивого патологического состояния (УПС), выдвинутая в 1960-е годы. Она заметила, что при хронических заболеваниях организм не просто борется с болезнью, а формирует новое, патологическое равновесие, которое становится самоподдерживающимся. Даже после устранения первоначальной причины болезнь может сохраняться, потому что организм «запомнил» больное состояние как норму. Бехтерева долго считала, что эта идея слишком очевидна, чтобы быть новой, и расспрашивала коллег, не существует ли уже такой теории. Убедившись, что нет, опубликовала её. УПС легло в основу понимания зависимостей, хронических болезней и даже социальных патологий: мозг «любит» рутину и готов придерживаться привычек, даже вредных, лишь бы избежать дестабилизации. Переход от УПС к норме, по Бехтеревой, всегда сопровождается фазой ухудшения — что имеет следствия и для медицины, и для психотерапии.
Мозг как оркестр: жёсткие и гибкие звенья
Параллельно Бехтерева развивала теорию о мозговой организации мыслительной деятельности. Она предложила модель, в которой мозг работает не как жёсткая машина с фиксированными центрами, а как система из «жёстких» и «гибких» звеньев. Жёсткие звенья — это группы нейронов, постоянно занятые конкретной задачей. Гибкие подключаются к работе по мере необходимости, образуя временные функциональные связи. «Я получила это в мозгу буквально как откровение», — вспоминала учёная. Эта концепция пластичности и распределённости мозговых функций, подтверждённая экспериментально с помощью имплантированных электродов, оказалась пророческой: современная нейронаука, используя функциональную МРТ и оптогенетику, приходит к аналогичным выводам о сетевой организации мозга. Также Бехтерева открыла, что нейроны подкорковых образований реагируют не просто на звуковой сигнал речи, а на её смысловое содержание, участвуя в обеспечении мыслительной деятельности. Это было прямым доказательством вовлечённости глубоких структур мозга в высшие психические функции.
На грани науки: Ванга, «кожное зрение» и астральные выходы
Если бы научная биография Бехтеревой ограничивалась этими открытиями, она вошла бы в учебники как классик нейрофизиологии безо всяких оговорок. Но учёная, разрушавшая барьеры в нейрохирургии, не признавала барьеров и в выборе объектов исследования. Она считала, что мозг — «наисложнейший объект во Вселенной», и что «мы видим многое, что не в состоянии объяснить». Эта позиция привела её к изучению феноменов, которые официальная академическая наука предпочитала игнорировать или относить к лженауке.
Одним из таких феноменов стало так называемое «альтернативное» или «кожное» зрение. В начале 2000-х годов Бехтерева обратила внимание на работу Вячеслава Бронникова, который заявлял о возможности научить слепых детей «видеть» с закрытыми глазами. В 2002 году она исследовала учеников Бронникова и опубликовала в журнале «Химия и жизнь» статью, в которой сообщила об открытии у них «альтернативного видения». Комиссия по борьбе с лженаукой РАН раскритиковала эту работу. По словам руководителя комиссии Евгения Александрова, сын Бехтеревой, Святослав Медведев, во время эксперимента заметил, что одна из «учениц» странно наклоняет голову, заподозрил подглядывание в щель между повязкой и носом и перекрыл картоном поле зрения к экрану. Девочка тут же перестала «читать». Тем не менее, по словам Александрова, Медведев не стал противоречить матери, а Бехтерева назвала членов комиссии «инквизиторами», обвиняя их в травле нового направления.
Другой спорный объект исследования — болгарская прорицательница Ванга. Бехтерева, изначально настроенная скептически, приехала к ней и ушла удивлённой. По воспоминаниям сына, Ванга назвала Бехтеревой конкретные факты из её биографии, дала советы по деловым вопросам в Москве и предсказала место захоронения её отца — предсказание, которое, по утверждению сторонников, впоследствии сбылось. «Меня невозможно убедить в том, что Ванга не феномен, а шарлатанка. В принципе, мозг такое может. Другое дело, что очень редко такие люди встречаются. Страшно редко», — заявляла Бехтерева. Критики, в том числе Евгений Александров, утверждали, что всё было подготовлено: Ванга находилась под контролем болгарских спецслужб, которые собирали информацию о посетителях и передавали её прорицательнице. Бехтерева же настаивала на необходимости научного изучения таких явлений, а не их априорного отрицания.
Помимо Ванги и «кожного зрения», Бехтереву интересовали феномены, связанные с изменёнными состояниями сознания: гипноз, внетелесные переживания («выход души из тела»), телепатия. Она выступала за научное изучение способностей Анатолия Кашпировского, хотя её сын позже объяснял феномен Кашпировского блестящим владением гипнозом и словом, а не паранормальными способностями. В своих книгах — «Магия мозга и лабиринты жизни», «Магия творчества и психофизиология» — Бехтерева не раз заявляла, что мозг способен на гораздо большее, чем принято считать. «Я допускаю, что мысль существует отдельно от мозга, а он только улавливает её из пространства и считывает», — говорила она в интервью.
Критика академического сообщества
Отношение академического истеблишмента к этим увлечениям было резко отрицательным. Комиссия по борьбе с лженаукой и фальсификацией научных исследований при Президиуме РАН неоднократно указывала на некорректность экспериментов Бехтеревой по проверке экстрасенсорных способностей. Евгений Александров, руководитель комиссии, называл Бехтереву и её сына «очень наивными людьми», легко поддающимися мошенникам. Член комиссии, биолог Александр Панчин, подчёркивал, что ни одна научная проверка экстрасенсорных способностей не доказала их существование, и приводил в пример историю американского института, где «экстрасенсы» в итоге признались фокусниками. Панчин также отмечал, что уважаемые учёные нередко верили в заведомо ложные вещи, и сам факт признания феномена Ванги академиком не является научным аргументом.
Бехтерева не оставила критику без ответа. Она полемизировала с Комиссией, защищая право учёного исследовать необычные явления без ярлыка «лженаучности». По её мнению, категорический скепсис ограничивает творческий поиск. Впрочем, она сама не была слепым верующим: в Институт мозга человека регулярно обращались люди, заявлявшие о паранормальных способностях, и, по словам Святослава Медведева, ни один из них не смог продемонстрировать свои «дары» в контролируемых условиях. «Экстрасенсы», «провидцы» приходили с завидным постоянством ещё к Наталье Петровне, но при учёных их возможности куда-то улетучивались», — вспоминал он.
Философия границ
Что двигало Бехтеревой? Не стремление к сенсации, уверяли близкие, а искренняя убеждённость в том, что мозг — не исчерпывающийся объект. Она часто говорила о мозге как о «существе в существе», самостоятельном организме, который охраняет себя от переполняющих эмоций. Её отношение к мистическим феноменам было скорее методологическим, чем эзотерическим: если явление существует и воспроизводится, оно заслуживает изучения, даже если текущая наука не может его объяснить.
При этом в своей основной работе Бехтерева оставалась строгим материалистом в лучшем смысле слова. Она доказывала, что психическая деятельность — мышление, творчество, эмоции — имеет конкретные мозговые коды, что нейроны подкорковых ядер реагируют на смысл слов, что детектор ошибок — физиологический механизм, а не духовный. Именно это, по словам её сына, вызывало протест материалистов: она вторгалась в область «сокровенного», показывая, что даже самые тонкие душевные переживания имеют нейронный субстрат.
Возможно, парадокс Бехтеревой в том, что она одновременно расширяла границы научного метода и выходила за них. Она требовала доказательств для всего, но при этом была готова принять гипотезу о том, что мысль может существовать вне мозга. Она создала Институт мозга человека — центр, где фундаментальная наука шла рука об руку с клиникой, — но уход в этот институт из ИЭМ в 1990 году сопровождался ожесточённой борьбой. Ей угрожали, «уничтожали», обвиняли в смерти мужа. Та же ночь, когда покончил с собой сын её второго мужа, умер и сам муж. Бехтерева пережила и это.
Последние годы и наследие
В 1990-е годы, объявленные десятилетием изучения мозга, Бехтерева убедила Раису Горбачёву поспособствовать приобретению для СССР первого позитронно-эмиссионного томографа — аппарата, который позволил заглянуть в работу мозга на уровне метаболизма. Она оставалась научным руководителем Института мозга человека РАН до конца жизни, руководя научной группой нейрофизиологии мышления и сознания. Автор более 400 работ, включая 18 монографий, член множества международных академий, вице-президент Международного союза физиологических наук, она получила Государственную премию СССР в 1985 году и премию Людвига Нобеля в 2006 году.
Наталья Петровна Бехтерева скончалась 22 июня 2008 года в Гамбурге, куда приехала на лечение. Ей было 83 года. Она похоронена на Комаровском кладбище под Санкт-Петербургом.
Где заканчивается нейронаука?
Возвращаясь к вопросу, поставленному в начале: где проходит граница между серьёзной нейронаукой и исследованием пограничных явлений в случае Бехтеревой? Факты позволяют дать такой ответ: граница проходит не между отдельными темами, а между методами. Её фундаментальные открытия — детектор ошибок, теория УПС, стереотаксическая неврология, концепция жёстких и гибких звеньев — были получены в строго контролируемых экспериментах с использованием имплантированных электродов, статистики и воспроизводимых наблюдений. Их признали в мире, они легли в основу современной нейронауки.
Другие её исследования — «кожного зрения», экстрасенсорики, феномена Ванги — не выдержали проверки научным сообществом и были признаны некорректно поставленными или необъяснёнными. Но и здесь важно понимать: Бехтерева не фальсифицировала данные. Она, по собственному признанию, приходила к Ванге скептиком и уходила с вопросами. Она публиковала то, что наблюдала, и призывать к дальнейшему изучению. Её ошибка, если угодно, была не в мошенничестве, а в том, что она — учёный с мировым именем — давала повод интерпретировать её авторитет как поддержку конкретных мистических концепций. Комиссия по лженауке видела в этом угрозу: когда академик пишет об «альтернативном видении» в научном журнале, это легитимизирует шарлатанство.
С другой стороны, история науки полна примеров, когда «невозможное» становилось фактом. Бехтерева знала это лучше многих: сама она дважды совершала прорывы в областях, которые коллеги считали табу. Возможно, её позиция можно свести к одному принципу: мозг должен изучаться целиком, со всеми его аномалиями, иначе мы рискуем упустить что-то важное. Даже если 99 процентов «паранормальных» явлений окажутся фокусами, оставшийся один процент может содержать ключ к пониманию сознания.
Сегодня, когда нейронаука шагнула в эпоху нейроинтерфейсов, Илона Маска и глубокой стимуляции мозга, методы Бехтеревой 1960-х годов выглядят удивительно современными. А её вопросы о природе мысли, о пластичности мозга, о границах сознания — звучат актуальнее, чем когда-либо. Возможно, именно поэтому её фигура остаётся неоднозначной: она не боялась задавать вопросы, на которые у науки ещё нет ответов. И не боялась ошибаться, делая первый шаг через Троицкий мост — в ту или иную сторону.