В следующем году исполнится 190 лет К.Э. Циолковскому. Начинаю готовиться. Эту глыбу пора освоить так, как она того стоит...
(Продолжение)
***
Гения выберут на собрании
Два эти имени теперь чаще всего оказываются рядом — Мичурин и Циолковский. Фразы, которые стали их самоэпитафией, годные для могилы и для памятника, почти что точно повторяют одна другую. «Мы не можем ждать милостей от природы, взять их у неё — наша задача», так сказал Мичурин. «Планета есть колыбель разума, но нельзя вечно жить в колыбели», добавил Циолковский. Сходство тут в духовном посыле. В обоих случаях человек противопоставлен собственной сути, земному порядку и согласию с природой. Есть в обозначенных целях и тот неблагоразумный задор, который вырывает гордого человека из общей гармонии, определённой ему всем мудрым строем вселенной.
Образ Мичурина уже утратил для нас тихо и мирно своё былое обаяние. Теперь память о нём переместилась в кунсткамеру истории, в тот её уголок, где подобраны образцы чудаков, сделавших замах на неосуществимое. Станет ли то же самое с Циолковским, определит уже самое ближайшее время. Но с ним будет всё не так просто.
При имени Циолковского, прежде всего в воображении возникает ракета и её космический путь. С этим вроде всё ясно, но тут-то и кроется непонимание. Именно это сразу искажает суть его страстных и безумных порывов, всех его пророчеств и указаний. Сам он считал себя единственным достойным вселенского размаха философом. И, в общем-то, это правда. Ракета ему понадобилась просто как грубое и несовершенное техническое средство, которым будет со временем исполнена его идеальная и высокая мечта. Реализуется его грандиозный план — приблизить человека к неслыханному счастью стать гражданином солнечной системы и её окрестностей. И время для ракеты наступит ещё ох как нескоро.
«Многие думают, что я хлопочу о ракете и беспокоюсь о её судьбе из-за самой ракеты. Это было бы глубочайшей ошибкой. Ракеты для меня только способ, только метод проникновения в глубину космоса, но отнюдь не самоцель. Не доросшие до такого понимания вещей люди говорят о том, чего не существует, что делает меня каким-то однобоким техником, а не мыслителем. Так думают, к сожалению, многие, кто говорит или пишет о ракетном корабле. Не спорю, очень важно иметь ракетные корабли, ибо они помогут человечеству расселиться по мировому пространству. И ради этого расселения я-то и хлопочу. Будет иной способ передвижения в космосе — приму и его. Вся суть — в переселении с Земли и в заселении Космоса. Надо идти навстречу, так сказать, космической философии! К сожалению, наши философы об этом совсем не думают. А уж кому-кому как не философам следовало бы заниматься этим вопросом. Но они либо не хотят, либо не понимают великого значения вопроса, либо просто боятся… Представьте себе философа, который боится! Демокрита, который трусит! Невозможно!»
Предполагаемое поведение Демокрита тут, очевидно, должно иллюстрировать творческое бесстрашие самого Циолковского.
Ещё позже Циолковский признавался: «Долго на ракету я смотрел, как все: с точки зрения увеселений и маленьких применений. Она даже никогда меня не интересовала в качестве игрушки».
Стараясь ответить на вопрос, когда же он всерьёз заинтересовался ракетами, Циолковский в 1911 г. писал: «Не помню хорошо, как мне пришло в голову сделать вычисления, относящиеся к ракете. Мне кажется, первые семена мысли заронены были известным фантазёром Жюлем Верном; он пробудил работу моего мозга в известном направлении».
И вдруг случайно попалось мне нечто исключительное. Это уже, когда о Циолковском мне захотелось знать доподлинно, и я не пропускал о нём ни одной опубликованной мелочи, ни теперешней, а особенно давней, из времени становления его славы. Вот как ещё однажды объяснился сам Циолковский: «Кажется, вот как. Какой-то г. Фёдоров издал брошюрку, где уверял, не доказывая, что можно летать, взрывая порох или выпуская пар….Мысль не оригинальная, и не понимаю хорошенько, как эта брошюрка…могла толкнуть меня на серьёзное исследование. В результате получился обширный труд, который указал мне на нечто великое, чего я никак не ожидал». Позже Циолковский уточнит, что эта брошюрка неизвестного Фёдорова станет для него тем же, чем было яблоко для Ньютона. «Никто не упоминал до меня о книжке Фёдорова. Она мне ничего не дала, но всё же она толкнула меня к серьезным работам, как упавшее яблоко к открытию Ньютоном тяготения». Книжка и идея неведомого Фёдорова произвели в его голове и всей будущей жизни решительный тарарам и переворот.
Этот момент меня заинтересовал. Ни о каком Фёдорове, натолкнувшем Циолковского на идею заселить космос именно с помощью ракеты, я до сей поры не слыхивал. Об этом не было сказано нигде в громадном социалистическом циолковсковедении. Во всяком случае, в том, которое я осилил. Впрочем, тайна эта была понятна. Самородные дарования, потребные той поре, обязаны были самостоятельно и без указок приходить к гениальным прозрениям. Эпоха, двинувшая отдельно взятую часть света вперёд небывалым путём, стала прибирать к рукам и всё прочее неизведанное. Так что всякий, кто провозглашал нечто ценное и революционное становился пионером, первооснователем и пророком. Так было нужно молодой республике советов, страдавшей отчасти комплексом неполноценности. И это, в конце концов, станет личной драмой самого Циолковского ещё при жизни. Драма эта отразится непременно и на посмертной репутации его гения.
Итак, ракета в его воображении была только приблизительным и начальным инструментом, который даст первый толчок невиданной космической эволюции людей, погрязших в своём земном несовершенстве и ничтожных возможностях. Ракета выбросит человека в космос, а дальнейшее завершит эволюция. Конечный пункт этой последней эволюции в том, чтобы превратить человека в солнечный луч, в сгусток лучезарной энергии, заряженной вечным покоем и радостью. Может быть, это было бы и неплохо, конечно. Покой — штука замечательная, и плохо, что он нам пока только снится.
И предварительный доракетный путь для этого у Циолковского есть. Свой собственный. Вот тут-то и становится он, Циолковский, уязвим для разного рода выпадов. Довольно злых иногда, а возразить бывает очень трудно. Иногда и невозможно.
Вот, например. Самая страстная мечта его — заселить космос земным человечеством. И тут первая загвоздка. Циолковский убеждён, что вселенная заполнена уже во многих местах совершенным космическим населением. Неизбежны встречи с ним. И Циолковскому становится заранее неловко за своих земных посланцев. Они глупы бывают и не все достаточно красивы. Как бы там, в космосе, не опростоволосились они на торжественных собраниях по поводу их приёма во всеобщее вселенское братство. А то полезут, куда ни попадя, в своих смазных сапогах и неумением изящно высморкаться. Или чесноком кто дыхнёт на какого-нибудь дипломатического работника с планеты Альфа Центавра. Срамота. Испортится что-нибудь в его нежной и высокоорганизованной конституции. В том обществе, в каком вращался всю жизнь Циолковский, это было привычным делом. И этого он не любил.
Значит, прежде чем соваться со своим суконным рылом и сермяжным нутром в небесные жители, надо измениться всему земному человечеству. И тогда он придумывает вот какой замечательный план. Он обращается в 1916 году к правительству России с брошюркой «Горе и гений», в которой изложен проект коренного усовершенствования русского человека. Заметим в скобках, что происходит это в самый напряжённый и пагубный для России год мировой войны. Год, поставивший её на грань гибели!..
«Пусть путём печати или другим способом будут всем известны высказанные здесь идеи и пусть, после этого, каждый посёлок с разрешения и одобрения правительства порекомендует несколько человек; каждое правительство в виде опыта будет делать это на свой или общественный счёт».
Высказанные же идеи заключаются в следующем. Нужно вырастить для космических нужд новую когорту людей, которые все сплошь будут гениями. С которыми не стыдно было бы представительствовать перед совершенным населением множества солнечных систем. Надо создать громадные поселения, совершенно изолированные от остальной земной жизни, в которых бы обитали, работали и размножались (в основном — размножались) выдвинутые поселковым народом (с разрешения и одобрения правительства) избранные его представители. Их, гениев, будут избирать на общих собраниях посёлков, а в деревнях сельским сходом. Избранниками становятся те, у которых наблюдаются первоначальные неординарные задатки. Их, начальных гениев, надо в массовом порядке передать в комфортабельные инкубаторы, чтобы они не отвлекались на посторонние, кроме размножения, дела и усовершенствовать их до вселенских образцов. В поселениях, где будут плодиться гении, общее собрание будет решать, кому и от кого получать потомство, кого из полученного приплода оставлять на племя, кого выбраковывать. «Общие собрания бывают в свободное время периодически, в определённый день и час». Впервые эволюция и отбор будут происходить в строгом соответствии с демократическим постановлением большинства. Это и будет народовластие высшего порядка. До такого даже идеологи коммунизма, позже взвалившие на себя бремя преобразования России, не додумаются: «...молодые люди обоего пола сближаются без всякого препятствия и по взаимному согласию предполагают брак. Общество брак этот обсуждает. Председатель же его разрешает с правом произведения потомства более или менее многочисленного. Иногда утверждают брак, но не утверждают деторождение, если боятся плохого в каком-либо отношении потомства... Жизнь должна быть очень тесной, вернее — близкой, доступной для наблюдения, открытой. Она должна протекать в одном большом здании, что по математическим соображениям весьма выгодно в материальном отношении.
...Интересна мысль об искусственном оплодотворении женщин от высших мужчин без их участия. Полученное потомство опять оплодотворяется высшим мужчиной, и теоретически уже пятое поколение даёт почти совершенство. Аналогия — племенной бык, преобразующий стадо... Всякие низшие животные и несовершенные люди вроде калек, преступников и так далее совсем не должны быть нигде. Они умирают без потомства, умирают тихо и счастливо.
...Я не желаю жить жизнью низших рас. Жизнью негра или индейца. Стало быть, выгода... требует погасания низших рас...
…исчезнут унижающие нас половые акты и заменятся искусственным оплодотворением. Это размножение будет страшно быстро, так как огромная часть яичек (яйцеклеток) и сперматозоидов пойдёт в дело».
«Надо всем стремиться к тому, чтобы не было несовершенных существ, наприм., насильников, калек, больных, слабоумных, несознательных и т.п. О них должны быть исключительные заботы, но они не должны давать потомства. Так безболезненно, в возможном счастье они угаснут».
В другой работе он опять писал о том, что худшие особи будут иметь право жениться и выходить замуж, «...но право производить детей будут иметь только лучшие особи».
При этом он очень свободно, как во всяком своём труде, оперирует непомерными цифрами. Он полагает, например, что всякий гениальный и физически совершенный мужчина-производитель способен без труда оплодотворить не менее тысячи женщин. И результат мгновенно станет такой, что людей станет больше в тысячу раз. И большинство станут гениями. Если будут среди них слабоумные, к примеру, то их надо будет изолировать от общества, кастрировать и каким-то неизвестным способом заставить быть счастливыми до самой смерти.
Говорят, что в последнее время в Калуге наблюдается некоторый бум на имя и идеи Циолковского. Молодые люди спортивного телосложения требуют от администрации профинансировать коллективную жизнь в поселениях космической ориентации, которые планируют назвать «биологическими делянами КЭЦ». Понятно, что КЭЦ это аббревиатура, образованная от имени — Константин Эдуардович Циолковский. Может быть, ребятишки и планируют так наладить, наконец, массовое производство генетического материала исключительного достоинства? Что ж, дело это вполне увлекательное.
Я вот думаю, почему до сей поры ни один писатель, пусть даже и фантаст, не догадался в высоко художественной форме развернуть этот плодотворный во всех смыслах сюжет с грандиозной утопией Циолковского.
Представьте себе, какие замечательные возможности для талантливого режиссёра таит, например, такой вот оборот. После революции идеи калужского пророка, наконец, пошли в дело. В глухой деревне строят шикарный, непохожий на остальные, коммунистический дом для производства пролетарских гениев. Прежних гениев почикало ЧеКа и сильно сократили ленинские высылки целыми пароходами. Приходит распоряжение восстановить гениев опять из того же губчека. Не могут же не участвовать в столь архиважном деле чекисты. На сельском сходе выбирают гения. «Кого-кого, — переспрашивает безродный старик по прозвищу Козий Зоб, — какое такое бдение?». «Ишь ты, комуняки что удумали, — отвечает ему шипящим змеиным шепотом злобный подкулачник, затаивший контру, — чтоб анделей небесных, значит, извести на небеси, они змия огненного прилучить хотят, чтобы он сюды летал и девок наших портил, окаянный…».
Выбирают в первые гении, по плохому знанию существа дела, конечно, Николку-блаженного, деревенского юродивого, поскольку тут, в деревне, издавна знают, что юродивый ближе всех к Богу располагается, от кого же ещё «андели» могут произойти. Ему выбирают лучших деревенских девок и одну попову дочку. Всех запирают в шикарную избу. У дверей — человек с наганом для чистоты опыта. Ему любопытно. Одолеваемый половым задором он все щели провертел своим орлиным проникающим взглядом.
Какие далее необычайные кроются тут страсти и сюжетные ходы! Вот гениев со всей России доставили в центр. Сколько ими было потрачено сил, сколько уловок было. Во-первых, на что ни пойдёшь, чтобы пробиться в гении. Да ещё к тому же с такой замечательной перспективой. Тот рай с гуриями, который обещан исламскому боевику, ведь это же ничто по сравнению с тем, что выпадает на долю мало-мальски сформировавшегося в каком-нибудь рабочем посёлке самородного гения.
Там, на этой утопической территории категорически запрещена любовь, только физиология и ничего личного. Физиология, упорная и обильная потом, как работа на пашне, ради блага грядущего во цвете человечества. И это нельзя пускать на самотёк.
«Я разделяю оба пола (это он, Циолковский, говорит о нравственном распорядке в том утопическом поселении. — Е.Г.). Если этого нет, то не будет и лучшего отбора, ибо мужчины тогда будут выбирать женщин за половую привлекательность, а женщины мужчин за то же, но не самых достойных в отношении общественности и науки, а тоже отчасти за их половую привлекательность. Отбор окажется пристрастным, односторонним. Мужчина всегда готов попасть под башмак женщины и превратиться в её раба. Также и женщина охотно делается рабой привлекательного мужчины. Так пусть же этого не будет».
Ну, а вдруг всё-таки любовь? Представьте историю фантастических Ромео и Джульетты в утопическом раю Циолковского. Их разделили, поскольку заподозрены они в том, что не могут дать подходящий плод для обширного вселенского сада. И вот они умерли, протестуя против насилия, пусть даже и во имя процветания будущего человечества. Кого тогда винить? И что тогда делать с великой литературой, которая вся имеет основой своего величия как раз то, что связано у подавляющего нормального большинства людей с переживаниями аккурат вокруг этой самой «половой привлекательности». Именно ради которой люди безумствуют и без которой не могут представить себе красоты и смысла жизни. И что делать, если новые Ромео и Джульетта, начитавшись таких книг, тайно бросают этот ужасный рай и бегут в несовершенный и такой замечательный мир, в котором есть свобода простого человеческого счастья, ничем не обусловленного, бесполезного для развития галактического человечества. И вот уже разворачиваются сюжеты погоней и опасности в духе страшного фильма Мела Гибсона «Apocalipso».
Что же делать с книгами, в каждой из которых настойчиво и мучительно «мужчины выбирают женщин за половую привлекательность, а женщины мужчин за то же самое…»? Они, мужчины и женщины, и не задумываются вовсе о главном тут грехе, который в том, что выбирают они «не самых достойных в отношении общественности и науки». А ведь эти книги будут, пожалуй, обязательно будут провоцировать идеальных поселян на необдуманные и незапланированные поступки против идеальной евгеники, будут сеять измену великой идее безукоризненного искусственного отбора. И это может больно ударить по будущим поколениям гениев. Отразится на чистоте эксперимента. Значит, книги по боку?
Книги надо будет запретить. Так же строго, как скоромные мясные блюда. Их и нет в означенных питомниках гениев. Циолковский тщательно ограждает своих идеальных питомцев от чтения. В его поселениях нет ни книг, ни библиотек:
«Общественный дом на несколько сот человек, составляющий население нескольких обществ, окружён научно возделанными полями и садами: устроен он согласно последнему слову науки. Он устроен главным образом из металла, искусственного камня и стекла. Он не сгораем и почти вечен. Он недоступен для паразитов и бактерий. Дезинфекция производится почти моментально посредством нагревания внутренности дома воздухом при ста градусах Цельсия. Температура — по желанию. Воздух абсолютно чист: без пыли и бактерий, — чище, чем наружи. Каждая семья имеет своё светлое помещение. Постоянные омовения — особые для мужчин, женщин и детей. Одежда лёгкая: только прикрывает наготу. Громадная экономия в одежде с соединением гигиенических выгод. Общие залы для каждого пола, возраста и разных занятий. Общие столовые, мастерские, больницы, школы».
Дальше идёт подробнейшее описание тех занятий, которые предлагаются молодым носителям здорового генетического материала в биологическом питомнике. Никто тут опять же не читает:
«Вот описание дня в доме. Я неженатый молодой человек. Сплю в общей холостяцкой. Так там тепло, что спать можно раздетым или в дневном чуть изменённом покрове. Тюфяком служит натянутая холстина. Просыпаюсь рано: бегу в ванную. Воды тёплой и холодной сколько угодно. Сбрасываю свой лёгкий покров и делаю омовение всего тела. Вместе с другими, в определённый час отправляюсь на обязательную работу: в данном случае на земледельческую. Мне приходится сидеть на автоплуге (самоходная машина), который, двигаясь, взрывает и разрыхляет почву. Надо следить за правильным ходом работы. Шесть часов обязательного труда, и всё кончено. Теперь я сам себе хозяин: могу делать, что хочу. В определённые промежутки времени я получаю подкрепление в виде растительной пищи — варёной, сырой или жареной — приготовленной весьма искусно, в особых печах, на основании научных исследований и многолетних опытов. Она состоит из обработанных овощей, фруктов, зёрен, сахару и т. д. Выбор пищи свободен и весьма разнообразен. Другие занимаются садом, воспитанием, преподаванием наук, искусств, ремёсел, технологий. Третьи наблюдают за малютками, больными; приготовляют пищу, наблюдают чистоту, порядок. Четвёртые отправляются на более или менее удалённые фабрики, чтобы провести в них тем меньшее число часов обязательного труда, чем работа тяжелее».
Его, Циолковского, отношение к литературе и чтению бесполезной беллетристики в какой-то степени обнаруживается и в том, что во всех многочисленных его сочинениях чисто литературная цитата встречается только единожды: «Как уст румяных без улыбки, без грамматической ошибки я русской речи не люблю…». Значит, роман в стихах Пушкина, он, надо думать, читал. Выписана она, эта цитата, демонстративно в одну строку, и это тоже говорит об отношении Циолковского к поэзии и её авторам. В зрелом возрасте взялся он, было, читать Шекспира. Но сразу и бросил «как непроизводительный труд». Тут он ещё и гордится собой, поскольку «то же о чтении Шекспира рассказывал про себя и Л. Толстой».
Миллиарды лет (Циолковский никогда не скупится на время) будут существовать эти генетические инкубаторы, чтобы появился, наконец, человек, с которым не стыдно будет предстать перед обитателями далёких миров. Как он будет выглядеть и, главное, с каким достоинством явится в гости к уже сформировавшимся небожителям?
В работе «Ум и страсти» он нарисовал идеальную картину человеческих качеств, которые хотел бы видеть у людей будущего: «Разум настолько вырос, что теперь человек мог бы, по-видимому, существовать без низших средств бытия, то есть животных страстей, или инстинктов... Он мог бы жить, размножаться и быть счастливым без участия страстей. Не было бы тяжести жизни, но зато не было бы и жгучих радостей, коротких моментов насыщения и удовлетворения желаний... И сейчас многие люди не могли бы обойтись без страстей, потому что разум и воля их слабы. Но со временем путём искусственного подбора может быть произведено существо без страстей, но с высоким разумом... И человека неизбежно ждёт эта судьба, это преобразование».
Этот портрет будущего небожителя он постоянно переписывает и дополняет: «Естественный и искусственный подбор ...в течение тысячелетий может выработать очень совершенные организмы, мало чувствительные к радостям и страданиям. Молодость их не очень восторгает, и старость их не очень мучает. Получается философское равнодушие, равнодушие Будды, величие нирваны. Не смертный покой, но жизнь, богатая делами, великими поступками, только философски спокойная. Она стоит на страже нашей планеты и распоряжается мудро жизнью и природой. Не позволяет она возникновению несчастий, горя, болезней, смертных агоний, грубых резких радостей, наслаждений и неизбежно сопутствующих им мучений. Не человек один будет застрахован от этих низких животных чувств, но и всё живое. Итак, да здравствует нирвана, нирвана бесполезных чувств, но не поступков!».
Тут, конечно, чувствуется его начитанность в языческом индуизме. Это он знает, и этим восторгается.
Постепенно требования к хранителям наследственной гениальности будут ужесточаться, так что дело дойдёт до того, что не будут выбраковываться только те «...особи, которые могут жить тысячи лет, будут притом наделены замечательной красотой, иметь достоинства высочайшего разума, ангельской добродетели и всемогущества. Все остальное будет негодным. Вот далее-то избыток людей и пойдёт на заселение солнечной системы».
Люди при этом реально потеснят богов. Самые совершенные из них будут управителями Вселенной.
Но прежде на земле произойдут величайшие и жестокие по своей сути изменения: «Не должно быть в мире несознательных животных, но и их не нужно убивать, а изоляцией полов или другими способами останавливать их размножение. Сейчас жители северных стран не могут обойтись без домашних животных, но со временем, когда каждый получит право на четыре десятины земли в тёплом климате, не только дикие, но и домашние животные окажутся излишними».
Тут сознаюсь, я не мог бы жить в мире Циолковского. И это, пожалуй, надо объяснить. Вспомнилась мне одна история, которую пережил я в Ботаническом саду, том, который принадлежит Академии наук. Когда я приехал в Москву, он оказался рядом с убогим спальным районом, в котором только и мог я поселиться. И то, что Ботанический сад оказался рядом, стало великой мне отрадой и утешением. И метро рядом со мной называется станцией Отрадное. Замечательное дело. Стал я ходить вместо театров и разного рода тусовок в сад. И, знаете, получал от того, пожалуй, что и большее удовольствие. И вот тут я расскажу, почему я не попал бы в благословенные кущи, населённые сверхчеловечеством Циолковского. Я оказался бы по его классификации в низшем составе производителей, а то и вовсе не годным к племенному делу. И вот почему.
***
Учёный
В Ботаническом саду дикие утки вывели утят. И мы с женой опять ходим смотреть на это чудо. Без угощения туда ходить нельзя. Поэтому прежде заходим в попутный магазинчик, где можно купить булку или хлебный батон. Утки уже привыкли к этому и узнают нас. Между нами установилась некая тёплая связь. Мы подходим к берегу утиного пруда и какая-нибудь серенькая мать-героиня, угадав наши намерения, плывёт со всем своим выводком в нашу сторону. Мы крошим им хлеб и все удовлетворены и чуть счастливы. Корму уткам в прудах довольно. Но хлеб, как хочется мне думать, для утки и её детей что-то вроде конфетки. Небесполезное лакомство. А нам лакомством тут то, что мы чувствуем сладость добра. Город, в котором мы живём, похож на великую пустыню, где нужда носит человеческий песок, подобно ветру. Люди тут легки, как мухи, поскольку нет у них надобности друг в друге. Вот и носятся тут озябшие человеческие души, в надежде, что отыщется потребное тепло. Мы вот нашли за что зацепиться. Нас тянуло к уткам, а те тянулись к нам. Не бескорыстно, конечно, но, тем не менее, трогательным это казалось. Утки стали узнавать нас, и от того теплело на душе. Бог, задумывая гармонию, которую мы никак не можем постичь, полагал, наверное, что живое тепло мы будем черпать в доброте, в доверии к нам всех живых тварей. Малую часть этой всеобщей будущей гармонии мы и вкушали, приходя на берег утиного пруда с буханкой хлеба. Думаю, что в некоторые дни стоили эти минуты всего остального времени, полного неприметных томительных ненужных мыслей и дел.
И вот попался нам однажды у нашего пруда человек учёный. Он нам так и представился, для того, стало быть, чтобы слушали его и не сомневались. Чтобы знали, что его слова удостоверены в той тайной канцелярии, в которой ставят безошибочную печать на чистой неоспоримой истине. А истина была в том, что уток хлебом, даже белым и самого высокого качества кормить нельзя. Остатки хлеба и тот, который переработан бывает водоплавающим организмом, опускаясь на дно, действует там не во благо. Ненужный копится сероводород, нездоровый для прудовой экосистемы. Пруд вырождается от злокачественных газов, дающих устоявшейся жизни напрасный и вредный ход. А то и вовсе в один прекрасный, в кавычках, момент пруд может сгореть. Да, да, такие случаи бывали. Таким манером, например, горело Чёрное море в двадцать каком-то году, подожжённое молнией… Так что с точки зрения науки мы, совершенно определённо, наносим вред природе. И радость наша, и душевный восторг ложны, поскольку исходят от дремучего незнания сути вещей…
Луч истины проник в наше сознание. Хлеб уточкам мы носить перестали. Наша маленькая радость кончилась. И утки смотрели теперь на нас сначала с недоумением, потом с обидой и презрением, потом с безразличием. Мы стали чужими друг другу. Зарождающаяся гармония с природой, которая, на мой взгляд, и есть самая доподлинная красота, пропала. Мы стали равнодушными. И утки не стали счастливее от того, что мы познали, наконец, свет истины. Не стало у нас в душе этих уточек, и там стало больше пустоты. Не этому учит Циолковский. Пустоты в душе от расставания с земным быть не может в душе у человека с задатками гения. Нет, не принял, не рекомендовал бы он меня в своё царствие небесное.
Вспомнилось мне, как описывал путешественник араб ибн Батута древний обычай какого-то славянского племени. Там человека, которого замечали в желании просветить других сомнительной или праздной истиной, вешали на дерево с приговором: «Он угоден Богу!». Ждали когда человек, овладевший такой истиной, опадёт по частям на землю. И продолжали жить в счастливом неведении. Невежество и мракобесие, скажете вы. А я скажу, что так проявлялся коллективный человеческий инстинкт против досужего и неясного. И были они, те давние предки наши, от того чисты и здоровы духом. В знании печаль, сказал Экклезиаст. Наконец-то и мы это ясно поняли.
Не подумайте только, что я, изложивши всё это, расписался в своей вражде к подлинному знанию, к цивилизации и прогрессу. Я сказал о частном случае своего неудовольствия наукой. Ведь и сам Циолковский считал, что всякий научный плод кроме сладости таит отраву. И всё, в конце концов, зависит от того, кто и с какой целью эти плоды пускает в дело…
***
Из людей — в электронные архангелы
И вот, наконец, апофеоз его философских целей: «...Гораздо скорее, проще и безболезненнее размножить уже готовые, более совершенные породы. Я думаю, мы на Земле не будем дожидаться, когда из волков или бактерий получится новый человек, а лучше размножим наиболее удачных его представителей.
...Кругом солнца, поблизости астероидов, будут расти и совершенствоваться миллиарды миллиардов существ. Получатся очень разнообразные породы совершенных: пригодные для жизни в разных атмосферах, при разной тяжести, на разных планетах... Впрочем, будет господствующий наиболее совершенный тип организма, живущего в эфире и питающегося непосредственно солнечной энергией (как растения)».
В таком виде люди будут существовать долго, может быть и вечно.
Всё многообразие земной и космической жизни будет сведено к этому. Не станет не только живого на земле, но и самой земли не станет: «Со временем Землю разберут до центра, чтобы образовать жилища и высшие существа, живущие кругом Солнца. Объём Земли покажется очень незначительным, если представить себе, что он расплюснут в полую сферу вокруг Солнца, проходящую на расстоянии Земли или через её орбиту…»
Места в космосе всем хватит.
А что, если не хватит?
«...Будем стараться иметь космический взгляд на вещи...»
Этот космический взгляд убийствен, как взгляд легендарного зверя василиска. «Человечество не останется вечно на Земле, но в погоне за светом и пространством сначала робко проникнет за пределы атмосферы, а затем завоюет себе всё околосолнечное пространство».
Робко начинавшаяся колонизация вселенной вскоре пойдёт гораздо смелее: Встречая при расселении зачаточные или уродливые формы жизни, высокоразвитые существа уничтожают их и населяют такие планеты своими, уже достигшими высшей ступени развития, представителями. Поскольку совершенство лучше несовершенства, высшие существа безболезненно ликвидируют низшие формы жизни, дабы избавить их от мук развития, от мучительной борьбы за выживание, взаимного истребления и пр. «Хорошо ли это, не жестоко ли? — спрашивает себя ничуть не смущённый Циолковский и с философским же спокойствием отвечает. — Если бы не было их вмешательства, то мучительное самоистребление животных продолжалось бы миллионы лет, как оно и сейчас продолжается на Земле. Их же вмешательство в немногие годы, даже дни, уничтожает все страдания и ставит вместо них разумную, могущественную и счастливую жизнь. Ясно, что последнее в миллионы раз лучше первого».
Вот и весь результат работы гомерического конвейера по промышленному производству гениев. Это звучит уже гораздо решительнее, чем стерилизация уродов и слабоумных. И тут ярлык «космического фашизма», которым уже робко начинают именовать философию Циолковского, никаким не кажется преувеличенным и диким по отношению к жалкому глухому полупомешанному гению из глухой русской провинции. И вот уже мне совсем не кажется случайной оговоркой по запарке и дискуссионным огрехом его взгляд на индейца и негра, как на существо низшего порядка, не имеющего права на жизнь наряду с бабочками, слонами, рыбами и лягушками. Подобное сумасшествие, увы, не так уж и безобидно. О таких гениях, которым дадена была власть, мы весьма и весьма наслышаны. Наше счастье, что у Циолковского не осталось слишком уж ретивых последователей в части именно этих его философских озарений.
И тут я, в определённой степени, хочу защитить его от своих же собственных намёков и, так сказать, инсинуаций.
И без влияния Циолковского, метод, предложенный им для России, широко использовался, например, в Североамериканских соединённых штатах, как называлась тогда Америка. Было это, конечно, позже прозрений калужского учителя физики, но, увы, гораздо раньше, чем этой практикой занялся Гитлер. Я хочу это особо подчеркнуть тут. Циолковский никак не повлиял в этом смысле ни на американцев, ни на Гитлера. Как ни на кого в Америке и Германии не повлиял он и своими догадками о завоевании космического пространства ракетными приборами. Там не могли его прочитать. Брошюрки свои, знаменитые теперь, он издавал за свой счёт микроскопическими тиражами и просмотреть их могли только те, кому он их лично посылал. В свободную продажу они не поступали. Это тоже надо отнести к личной трагедии замечательного самоучки, чьи пророчества, даже те, которые могли наградить истиной, оставались гласом вопиющего в пустыне. Сама евгеника, оказавшаяся всё-таки лженаукой, впервые пошла от научного любопытства сэра Фрэнсиса Гэлтона, который жил ещё в викторианскую эпоху. В 1863 году он уже носился с такой идеей, что если талантливые мужчины будут вступать в брак только с талантливыми и совершенными женщинами, их потомство будет исключительно качественным. И, наоборот, уроды будут давать вдвойне уродливое потомство. Я опять же не знаю, повлияло ли это в какой-то степени на общее мнение, но уже к 1924-му году в США насчитывалось 3000 принудительно стерилизованных. Принудительной кастрации подвергались преимущественно заключённые и умственно отсталые. В штате Вирджиния, например, первой жертвой такой принудительной операции стала семнадцатилетняя девушка — Кэрри Бак. Её мать к тому времени оказалась в сумасшедшем доме, а сама девушка без присмотра нагуляла ребёнка. Он по всем признакам показался некоторым компетентным лицам и органам ненормальным. Это и решило дело. Чтобы не случилось дальнейших преступлений против американской нации, юную мамашу стерилизовали. Правда, когда дочка Кэрри Бак пошла в школу, то выяснилось, что её способности ничуть не ниже, чем у сверстников, и девочка училась очень даже хорошо.
Тут и вспомнил я, как клялся только что, никого с пьедесталов не теснить. Как же мне оправдать себя? Ведь я столько уже наговорил на бедного старика, а он мне и ответить-то не может…
А ведь ответил! Спасение моё может быть только в том, и я об этом должен заявить, всё сказанное выше не было у Циолковского серьёзным и окончательным словом. Свидетельство об этом я отыскал у самого Циолковского и у меня, сознаюсь, отлегло немного от сердца: «Никогда я не претендовал на полное решение вопроса. Сначала неизбежно идут: мысль, потом фантазия, сказка. За ними шествует научный расчёт. И уже, в конце концов, исполнение венчает мысль. Мои работы о космических путешествиях относятся к средней фазе творчества. Более чем кто-нибудь, я понимаю бездну, разделяющую идею от её осуществления, так как в течение моей жизни я не только мыслил и вычислял, но и исполнял, работал также руками»
Слава тебе, Господи. Средняя фаза его творчества, оказывается — фантазия и сказка. А раз это сказка, то и спросу тут серьёзного быть не может. Не можем же мы судить Серого Волка за то, что он мечтал съесть Красную Шапочку.
Впрочем, в одном месте он опять проявляет философскую опасную последовательность: «Под видом фантастики можно сказать много правды…».