Елена Кучеренко
В детстве я очень боялась войны. Уже не скажу, как это началось. Наверное, в мире было какое-то политическое обострение, родители об этом много говорили, и я испугалась.
Помню, как в Краснодаре, куда меня отправляли на лето к бабушке и дедушке, взрослые смотрели новости по телевизору, а я пряталась под одеяло, потому что думала: «Вот сейчас нам объявят войну!».
И, с одной стороны, было очень страшно, а с другой – не верилось, что такое вообще возможно. Нет! Этого просто не может быть. Какая война?
***
Недавно было так же...
Мы проснулись ночью в санатории в Крыму, потому что снаружи всё грохотало и сверкало. А когда наступала тишина, было слышно, как за окном жужжит беспилотник. При этом думалось: «Ну, нет... Не может же это быть взаправду...».
Дальше – взрыв. Через два дома. Огонь, дым, запах гари, пожарные машины. Как в кино. И тоже не верилось, что всё это происходит на самом деле.
Все решили, что в номерах оставаться опасно и повыскакивали в коридоры. Часть помчались на первый этаж к охраннику и парню-администратору. Кто-то просто с детьми, кто-то – с детьми и одеялами, кто-то с «тревожными чемоданчиками», – кто как это понимал. Как будто эти немолодой мужчина и совсем юноша, сами растерянные, могли нас всех спасти. И я так думала, поэтому тоже побежала. Но они как-то очень быстро собрались и начали всех успокаивать.
Кто-то запричитал:
– Что это?! Что происходит?!! Мы все умрем?! Господи! Мы умрем! Все!!! Я меняю билеты!!! Я завтра уезжаю!!! Кто истеричка? Я – истеричка?! Да по вам завтра так лупанут, сами побежите как миленькие! А меня здесь уже не будет!
На следующий день уехали человек пятнадцать – не меньше. Другие – еще через день или через два.
Мы – «самые смелые» – посмеивались над ними: «Истерички»... И стойко остались дальше бояться. Одна мама даже спала два дня с сыном в шкафу. И я ее хорошо понимаю...
Почему мы остались?... Ну, потому что, действительно, казалось, что этого не может быть взаправду. Тем более, к нам же никто не вышел, например, директор санатория: «Так и так... Происходит то-то и то-то...» А значит, ничего не происходит. И в новостях, даже местных, тишина. Допускаю, что на фоне всего происходящего в глобальном плане то, что было в том месте, – в рамках статистической погрешности. И путевки же дали...
***
Пока мы там были, ударили по поезду Евпатория – Санкт-Петербург. А до этого – по рейсовому автобусу Москва – Симферополь и по электричке.
Исчез бензин. А кто-то ведь приехал в санаторий своим ходом – на машине. И что делать? Сегодня вот знакомая написала, что ее родные пытались выехать. Нашли немного 92-го, триста рублей за литр, и едут. Но вообще всё это казалось и кажется чем-то неправдоподобным.
Поезда опаздывали. А нас везли на вокзал к нормальному обычному времени. Я спросила человека, который отвечал за трансфер: «Почему так?».
– Мне сказали вас отвезти, остальное меня не касается.
А потом мы прятались на вокзале в туалете – группа мам с детьми-инвалидами. Снаружи громыхало. Я, как дура, лежала на Маше – боялась, что на нее что-то упадет или прилетит, и опять думала: «Да нет... Этого не может быть…». Было страшно и не страшно одновременно. Потому что, ну действительно – не может же это всё быть ВЗАПРАВДУ?!
Может... Москвы это просто не сильно коснулось. Поэтому мы тут живем в каком-то своем – относительно благополучном мире. Хотела написать: «И какой-нибудь Дальний Восток», а потом прочитала, что дроны и там побывали. Да и в Москве недавно...
Это как один батюшка, когда мы с ним общались в местном храме – там, в Крыму, сказал:
– Москвичи?.. Что – испугались? А не надо отрываться от коллектива. Ладно, всё будет хорошо...
По-доброму сказал, не злорадно.
Мы сидели в этом туалете, пока не стихло. Из кабинок высовывались люди, которые отправились туда, когда еще не началось, и спрашивали: «Можно уже выходить или лучше посидеть?». Кому-то тоже было надо туда, а те боялись покинуть свой «островок безопасности». На тот момент из всех досягаемых мест это было самым прекрасным.
…Взаправду бежали по перрону инвалиды и пенсионеры, а над головами грохотало. Какой бежали! Втопили так, как, наверное, бегают только спортсмены. Я не удивилась бы, если бы кто-то выпрыгнул из инвалидной коляски и исцелился... Но это так – черный юмор, чтобы хоть чем-то оградить психику.
Народ ведь еще умудряется шутить... Картинка из мультика «Малыш и Карлсон» – Фрекен Бок говорит: «А я уже было подумала, что вы – дрон». Это такой смех сквозь слезы, но без него можно просто сойти с ума.
«У меня дети поют на мотив песенки крокодила Гены: “Прилетит беспилотник с голубым фюзеляжем и бесплатно покажет кино...”. Поют, потому что страшно. И мы смеемся истерически», – написала одна знакомая крымчанка.
«Когда смешно, тогда не страшно», – говорил Задорнов.
Смешно... Но страшно...
«Из налета на СПб от третьего июня, – писала другая знакомая. – Мы как раз живем в том районе. А у коллеги видовая квартира. Рассказывает: “Проснулась от грохота, одна с ребенком, в страхе звоню бывшему мужу, говорю ему, что стреляют, мне страшно. Он отвечает сонным голосом:
– Да не бойся, это далеко.
Я глаза поднимаю, а в окне на меня дрон летит.
– Да нет, – говорю, – не особо...»
***
Но мы всё равно смеялись... Особенно, когда звонили на специальную горячую линию, которая была создана для того, чтобы узнавать информацию по опаздывающим поездам в Крым и из Крыма (наш опаздывал на несколько часов): «Когда уже? Ну когда?». А там, пока ждали ответа оператора, играла музыка: «Голубой вагон».
И мы слушали: «Каждому, каждому в лучшее верится, катится, катится голубой вагон...» И верили в это лучшее. Но всё равно – как будто не с нами.
Когда уже сели, те, кто ехал от начала маршрута, рассказывали, что во время тревоги их всех эвакурировали из поезда. И прыгали они из вагонов как миленькие. Платформы нет. То еще испытание. А перед мостом мы с проводницей молились, чтобы проехать его нормально. А когда проехали, все прямо расцвели. Заулыбались... Кто-то обнялся... Кино, ей Богу...
Я потом подумала... Я бы всем сотрудникам поездов того направления сейчас медали давала. Это же какая ответственность, представьте, – та же эвакуация. Всех высадить из двухэтажного поезда – пенсионеров, инвалидов, просто перепуганных людей. А потом всех найти, никого не растерять и обратно запихнуть. И за каждого головой отвечает проводник, который к такому развитию событий, в принципе, не очень-то и готов, и которому тоже страшно. Если что – крайним окажется. Такая наша древняя русская забава: «Найди крайнего».
А пока я это писала, ударили по тепловозу поезда Москва – Симферополь. В новостях все читали. Погиб помощник машиниста, машинист ранен.
***
Вы знаете, у меня за эту поездку многие иллюзии рассеялись. Я до последнего как-то надеялась, что с той стороны специально прямо, прицельно по обычным гражданским людям не бьют. По детям и старикам... Ну, как-то хотелось верить, что это всё случайно. Хотя я и знала, что на тех же новых территориях так и происходит. Ударили по дому, старшие дети ранены, младшего мать родила мертвым – преждевременные роды от стресса. По машинам гражданским, по школе во время уроков...
Но все равно хотелось отогнать от себя эту мысль... Что это было... даже не знаю – как... Не взаправду...
Бьют. Нечего обманывать себя.
А еще, когда меня раньше спрашивали – не страшно ли ездить в такие поездки с ребенком-инвалидом, я всегда думала: «Если там опасно, нас же не повезут...» Сейчас что думаю?.. Думаю, что никому, кроме Бога, ты по-настоящему не нужен. И никто, кроме Него, тебя не спасет ни в каком смысле. «Не надейтеся на князи и на сыны человеческия...» Хотя, добрые прекрасные люди, конечно, есть. Они потому и добрые, что твое спасение не входит в их прямые обязанности. Но они всё равно тебе помогают.
А еще думаю, что смеялись мы над «истеричками», которые после первого же ощутимого «бах» в панике сбежали из санатория и других подстрекали... Так вот... Не надо было смеяться.
Понимаю, что с нами самого ужасного не произошло; по большому счету прошло по касательной, даже не задев. Но всё равно впечатлило.
Когда читала здесь уже, что после последней атаки на поезд всё было остановлено, людей эвакуировали, – прямо каждой клеткой ощущала, чтó они сейчас чувствуют... Каждой... Я вообще головой еще там. Каждое утро начинается с просмотра новостей в Крыму…
И не могу сейчас смотреть ничего, кроме советских комедий. Наверное, психика вытесняет реальность. Я знала, что так бывает. Одна волонтер из госпиталя рассказывала, что у них раненый боец только мультики мог смотреть. Но то – боец. А вот как мало, оказалось, мне надо было. Вообще – каплю.
Хотя внешне всё спокойно. И внутренне. Даже батюшка знакомый сказал, здесь, в Москве: «Ты очень спокойна». Наверное, этому психологическому феномену есть объяснение. Ну, или, в конце концов, мы же прошли санаторно-курортное лечение... Положено быть спокойными, как кусты валерьяны...
А еще иногда бывает – в голове прямо вихрь. Вопросы, вопросы... Очень завидую людям, знаете, – таким: «У матросов нет вопросов»...
…Что еще... В Москве в храме молились, они же новости тоже читали. И папа наш рассказывал... Друзья молились... Батюшка на новых территориях. Так было трогательно. У них еще хуже. По сравнению с ними, у нас там вообще были тишь да гладь. А он переживал. Но меня успокаивал:
– Не боись! Всё будет хорошо!
И всю дорогу, пока мы ехали, читал за нас девяностый псалом и «Да воскреснет Бог...» Я сама тáк, наверное, никогда в жизни не молилась. «Взбранней Воеводе» раз пятьсот прочитала – не меньше.
А приехала – расслабилась... Эх, мы... люди-люди...
***
Но все равно думаю... Как всё хрупко... Странно, конечно, об этом думать на пятом году войны. По-моему – это давно уже данность. Сегодня ты на пляже загораешь, мохито пьешь, а ночью у тебя беспилотник под окном жужжит. И что дальше – непонятно. Но, наверное, надо быть готовым ко всему. Внутренне – в первую очередь. «Имей память смертную...»
И так интересно сейчас смотреть, как кто-то может жить, как будто ничего не происходит, ничего его не касается... Это, наверное, уже какое-то психическое нарушение... Про Крым тоже говорили, что он очень защищен, красные линии и всё такое...
Хотя парни наши – молодцы там. Один пенсионер, бывший военный, вышел там на балкон, послушал, как наши сбивают:
– Молодцы ребята, классно работают. Прямо хорошо стало...
Еще думаю... Вот мы так испугались в не самом плохом, с этой точки зрения, месте. А как люди живут там, где правда – очень страшно? И им некуда уехать... Как батюшка? Как бойцы наши?... Им не то что уехать некуда, им даже нос из окопа иногда не высунуть... Вот как они?
Мне отец Евгений недавно показал переписку с одним его знакомым из эвакуационной группы. Назвал ее «Утренняя перекличка».
– Привет! Как ночь? – спрашивал батюшка.
– Странное желание. Так хочется нажраться сладким. Сладкое и водка. И домой хочется, нажраться сладким и водкой... Странное желание – когда идет война, но ты сильно, очень сильно хочешь конфет и что-нибудь к чаю... Дома я открою конфетный магазин и пекарню...
Конфетный магазин и пекарня... Понимаю... Мне тут подруга предложила поехать с детьми в Парк Победы смотреть танки, самолеты и «что-то с СВО». А я не хочу. Я хочу с детьми в батутный центр, в Парк культуры, в открытый бассейн. И смотреть старые советские комедии.
И генератор ребятам очень хочу купить, мавик, – деньги собрали... Больше, чем когда-либо, хочу. Батюшке собрать что-то хочу... Там ситуация вообще почти критическая... Но просто смотреть на танки, искусственно отращивать патриотизм – нет, не хочу. И детям показывать не хочу. Пока, по крайней мере. У меня Маша плакала в поезде, и рвало ее от нервов. Хотя я ее убеждала: «Не бойся, это салют...».
Конфетный магазин и пекарня... О них мечтает сейчас военный. А в санатории бабушки-пенсионерки, вместо того, чтобы обсуждать здоровье, нас и наших детей, изучали видеоинструкции: «Как укрыться от дрона».
Всё с ног на голову...
***
Вот что еще вспомнила... В таких неприятных ситуациях как-то быстро уходит вся «шелуха». Всё, что в обычных условиях кажется ох как важно.
Мы когда из санатория выезжали, с одной мамой ребенка-инвалида повздорили. На ровном месте. Все были взвинчены. Я не так поняла, она не так поняла... Грубо сказали друг другу. И обиделись... И ходили такие гордые, обиженные, и «жевали» внутри эту обиду.
А когда на вокзале поезд ждали и боялись, рядышком сели. Как-то нам обеим, наверное, почувствовалось, что все обиды – это такая ерунда, такая шелуха. Это вообще сейчас неважно и ненужно... Важно просто быть вместе и друг другу помогать. Да и вообще, поняли, что мы в принципе – нормальные тетки. А не то, что друг о друге думали.
– Я вообще замечаю, что большинство обид – это всё зря, – говорила мне однажды знакомая. – Пустое. И часто человек всё сам себе придумывает.
Когда мы сидели на вокзале том, среди прочих детей-инвалидов были там аутисты. Для них в принципе смена обстановки – тяжелое испытание. А когда ТАКАЯ смена – вообще ужас. И они кричали – очень громко. Пытались куда-то убежать, и так далее.
И были там бабушки-пенсионерки, которые смотрели на них дикими глазами. Вжались в стулья и буквально окаменели. Мне даже за наших аутистов обидно стало. Прямо по-настоящему обидно. Ну чтó вы на них вытаращились?! Неужели непонятно, что дети больны? И про себя представляла, что эти «бабуленции» по поводу нас всех думают.
– Вот это они встряли, – злорадно шептались мы с одной мамой. – Мало того, что поезд часами ждут, так еще и крики часами. А потому что нечего смотреть.
…Когда начало греметь, бабушки кинулись успокаивать. Не себя и друг друга, а этих детей. И их измученных мам. Вот так...
Так что всё это на самом деле пустое. Вообще, иногда смотришь вокруг – такое происходит, а ты в мелочах каких-то копаешься... Недавно, вон, другая знакомая рассказала. У них в больнице мужчина лежит.
– Он так кричит от боли при любых перемещениях, как никто тут. У него два тазобедренных сустава заменены.
Прихожу мыть и интересуюсь – как так? А он: «Один на СВО, ранение. Приехал домой и упал – пришлось и второй». Я смотрю – староват для СВО, расспрашиваю дальше. А он врач-реаниматолог! И там госпиталем заведовал, и сейчас головой весь там, с ребятами. А дома жена, дача, дети.
На верхней части туловища старые шрамы – автомобильная авария, вся грудина в крошки, но это давно было. На голени огромный шрам – флегмона. Представляете, сколько раз человек оказывался на грани, а Господь его берег и вел дальше...
***
Да, всё в руках Бога. Сейчас, как никогда... А всё остальное – пустое. И как же хорошо, что тогда – в детстве, когда я боялась, война не началась. Сейчас-то понимаю, что она может быть взаправду. У детей должно быть детство. Как же жалко тех, у кого его сейчас нет... Страшно. Я видела, как страшно может быть детям...