Галина десять лет терпела свекровь, ремонты за свой счёт и молчание мужа. А потом нотариус задал ей один вопрос, и она ответила так, что изменилось всё.
Галина резала лук и слушала, как в прихожей Костя разувается. По звуку поняла: кроссовки, не ботинки. Значит, заезжал к матери после работы. Когда он заезжал к матери, всегда возвращался в кроссовках, потому что Зинаида Павловна не терпела обувь на каблуке в подъезде и заставляла переобуваться у порога.
Нож стукнул о доску. Лук был нарезан мелко, почти в кашу. Галина вытерла глаза тыльной стороной ладони и включила вытяжку.
- Галь, разговор есть.
Он стоял в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку. Рост метр восемьдесят два, но в этот момент казалось, что он пытается стать меньше. Плечи чуть вперёд, руки в карманах треников.
- Говори.
- Мать одна не справляется. Давление скачет, колени совсем сдали. Я думаю, пусть поживёт у нас.
Галина выключила конфорку. Бульон перестал булькать, и на кухне стало тихо. Только вытяжка гудела.
- Поживёт, значит.
- Ну а что делать. Не бросать же её.
Он не спрашивал. Он сообщал. Галина знала эту интонацию. За десять лет брака выучила каждую ноту его голоса, каждый оттенок. Вот этот, с лёгким подъёмом в конце фразы, означал: решение принято, обсуждение для вида.
Она сняла фартук и повесила на крючок у холодильника.
- Когда?
- В субботу.
Был вторник.
Зинаида Павловна появилась в субботу в половине десятого утра. С двумя чемоданами, коробкой из-под бананов, в которой лежали банки с вареньем, и котом по имени Барсик. О коте никто не предупреждал.
Барсик был рыжий, с оборванным левым ухом и привычкой орать в пять утра. Галина узнала об этом в воскресенье.
- Он просто голодный, Галочка. Ты ему насыпь, и всё.
Свекровь стояла в дверях спальни. На ней было фланелевое платье в мелкий цветок и тапки с задниками. Ростом она была метр пятьдесят восемь, но голос заполнял любое помещение до потолка.
- У нас нет кошачьего корма, Зинаида Павловна.
- А молочка? Молочко-то есть?
Галина молча достала из холодильника пакет молока, налила в блюдце и поставила на пол. Барсик понюхал и отвернулся.
- Он жирное не пьёт. Ему бы два с половиной процента.
Галина посмотрела на часы. Пять двадцать три. За стеной Костя спал. Он всегда спал крепко, и это было единственное, чему Галина по-настоящему завидовала в муже.
Первая неделя прошла в притирке. Галина работала из дома, вела бухгалтерию для трёх небольших фирм. Кабинетом служила бывшая кладовка, переделанная два года назад: стол, ноутбук, полка с папками. Дверь закрывалась плотно, и это было спасением.
Но Зинаида Павловна не признавала закрытых дверей.
- Галочка, я борщ поставила. Ты свёклу где хранишь?
- В нижнем ящике.
- А лаврушка?
- Над плитой, в банке с синей крышкой.
- А соль у тебя какая? Я мелкую не люблю. Мелкая пересаливает.
Галина закрыла ноутбук. Посмотрела на экран телефона: четырнадцать минут рабочего времени потеряно. Пальцы сжали край стола.
- Зинаида Павловна, мне нужно работать. Пожалуйста.
- Я же просто спросила. Что ты сразу.
Свекровь развернулась и пошла на кухню. Тапки шаркали по ламинату. Этот звук Галина потом слышала даже во сне: шарк-шарк-шарк, и пауза, и снова шарк.
Костя вечером спросил:
- Ну как? Нормально же?
- Нормально.
- Вот видишь.
Он переключил канал. Футбол. Галина ушла в ванную, включила воду и сидела на краю ванны, пока горячая вода заполняла комнату паром. Зеркало запотело, и она провела по нему пальцем. Получилась полоса, в которой отразился кусок её лица: один глаз, часть лба, бровь. Этого было достаточно, чтобы увидеть усталость.
На вторую неделю Зинаида Павловна переставила мебель в гостиной. Диван сдвинула к окну, кресло поставила напротив телевизора, журнальный столик убрала в угол.
- Так удобнее. А то ходить негде было.
Галина пришла с прогулки и не узнала комнату. Пахло лавандовым освежителем, которого у них раньше не было. На подоконнике стояла герань в горшке, обмотанном фольгой.
- Откуда цветок?
- С собой привезла. В коробке был, ты не заметила.
Кот сидел на переставленном диване и вылизывал лапу. Подлокотник уже был в шерсти.
Галина повернулась к Косте. Он стоял у двери, ещё в куртке.
- Ты знал?
- Про что?
- Про мебель.
- А что такого? Ей удобнее.
- А мне?
Он моргнул. Не от удивления, от непонимания. Как будто Галина задала вопрос на языке, которого он не учил.
- Тебе тоже будет удобно. Привыкнешь.
Она сняла ботинки и поставила их на полку. Ровно. Носками вперёд. Каждое движение точное, контролируемое, как у сапёра.
К третьей неделе Галина поняла систему. Зинаида Павловна не скандалила. Не кричала. Не устраивала сцен. Она просто занимала пространство. Медленно, как вода заполняет блюдце: сначала края, потом середина.
Холодильник теперь был забит свекровиными банками. Полка в ванной: её кремы, её шампунь, её зубная щётка в стаканчике, который раньше принадлежал Галине. Пульт от телевизора всегда лежал на подлокотнике кресла, где сидела свекровь. А по вечерам на экране шли программы про здоровье и ток-шоу, которые Галина физически не могла смотреть.
- Костя, поговорим?
- О чём?
- О границах. Мне нужна моя рабочая комната без вторжений. Мне нужен мой стаканчик в ванной. И мне нужно, чтобы ты хотя бы раз сказал матери, что тут живут и другие люди.
Костя потёр переносицу. У него была такая привычка: тереть переносицу, когда разговор шёл не туда, куда он хотел.
- Галь, она старый человек. Шестьдесят четыре года. Ну что ты как маленькая.
- Я не маленькая. Я устала.
- Потерпи. Она привыкнет, и всё наладится.
Это слово. Потерпи. Галина слышала его весь их брак. Потерпи, пока ремонт. Потерпи, пока я найду работу получше. Потерпи, мать болеет. Потерпи, потерпи, потерпи.
Она вышла на балкон. Ноябрь, два градуса. Воздух пах мокрой листвой и выхлопами с проспекта. Внизу горели фонари, и чья-то собака лаяла во дворе. Галина стояла без куртки и считала фонари. Семь штук до поворота. Потом сбилась и начала заново.
В конце ноября случилось то, что Галина потом назвала «переломом». Не потому что было что-то громкое. Как раз наоборот.
Она вернулась из магазина. В прихожей стояли чужие ботинки, мужские, сорок третий размер. На кухне сидел незнакомый мужчина лет шестидесяти с лишним и пил чай из её кружки. Белой, с отбитой ручкой. Кружка была дурацкая, купленная на блошином рынке в Суздале, но Галина пила только из неё.
- А, Галочка! Познакомься, это Виктор Степанович. Мой давний друг.
Зинаида Павловна сияла. На столе стояли блины, сметана и банка её вишнёвого варенья.
- Очень приятно, - сказал Виктор Степанович и поднял кружку. Её кружку.
Галина поставила пакеты на пол. Молча. Прошла в кладовку, закрыла дверь и просидела там сорок минут. Не плакала. Смотрела в стену и слушала, как за стеной смеются два пожилых человека и звенят ложки.
Когда вышла, гость уже ушёл.
- Хороший мужик, - сказала Зинаида Павловна. - Вдовец. Сантехник бывший. Руки золотые.
- Зинаида Павловна, это моя кружка.
- Ой, Галочка, жалко тебе кружку? Я помою.
- Дело не в кружке.
Свекровь посмотрела на неё. В её глазах не было ни злости, ни вызова. Только искреннее непонимание. И вот это непонимание было хуже всего. Потому что невозможно объяснить то, чего человек не хочет видеть.
Декабрь. Галина сидела на кухне с ноутбуком и считала. Не бухгалтерию. Свои деньги.
За десять лет брака она вложила в эту квартиру всё. Ремонт делали на её деньги: восемьсот тысяч три года назад. Кухню меняли на её деньги. Бытовую технику покупала она. А квартира была записана на Костю. Целиком.
Так получилось. Когда покупали, он сказал: зачем усложнять, давай на меня. И Галина согласилась. Потому что доверяла. Потому что казалось: какая разница, мы же семья.
Она открыла папку с документами. Договор купли-продажи. Свидетельство о регистрации. Всё на его имя. Ни одного упоминания о ней.
Палец провёл по строчке: «Собственник: Звягинцев Константин Олегович». И всё. Как будто её здесь нет. Как будто десять лет, ремонт, кухня, стиральная машина, даже эта кружка из Суздаля существовали в каком-то параллельном мире, где у неё были права.
Галина закрыла папку и убрала в шкаф. Потом достала телефон и набрала номер Риты.
Рита была единственной подругой, которая никогда не говорила «потерпи».
- Привет. Ты занята?
- Для тебя нет. Что случилось?
- Всё. Всё случилось.
Они встретились в кофейне на Садовой. Рита пришла в красном пуховике и шапке, из-под которой торчала чёлка. У неё всегда торчала чёлка, сколько бы она её ни укладывала. Рита работала юристом в строительной компании, и у неё была привычка задавать вопросы так, как будто допрашивает.
- Квартира чья?
- Костина.
- Ипотека?
- Закрыта. Два года назад.
- Кто платил?
- Оба. Но ремонт, технику, кухню, всё я.
- Чеки есть?
- Часть. На ремонт точно есть, я сохранила договор с бригадой.
- Брачный договор?
- Нет.
Рита отпила кофе. Поставила чашку. Посмотрела Галине в глаза.
- Галь, без брачного договора и без доли в квартире ты юридически никто в этих стенах. Если развод, квартира его. Полностью. Ты можешь доказывать вложения через суд, но это долго, дорого и не факт.
- Я знаю.
- И что ты хочешь?
- Я хочу, чтобы моё было моим.
Рита достала из сумки блокнот. Она всегда носила блокнот, хотя все нормальные люди давно пользовались заметками в телефоне.
- Два варианта. Первый: брачный договор. Фиксирует доли, прописывает вложения. Нужно согласие обоих супругов и нотариус. Второй: требование выделения доли через суд на основании совместно нажитого имущества. Но это война.
- А если он не согласится на договор?
- Тогда второй вариант. Или третий, который мне не нравится, но он есть.
- Какой?
- Просто уйти. Без квартиры, без доли, без ничего.
Галина обхватила чашку двумя руками. Кофе был уже еле тёплый, но она держала чашку так, будто от этого зависело всё.
- Нет. Третий не подходит.
Она подняла тему в четверг вечером. Костя ел гречку с котлетами, которые пожарила Зинаида Павловна. Котлеты были пересоленные, но Костя ел молча, потому что мамины котлеты не обсуждаются.
- Костя, нам нужно оформить брачный договор.
Вилка остановилась на полпути ко рту. Котлета покачнулась и упала обратно в тарелку.
- Чего?
- Брачный договор. У нотариуса. Чтобы зафиксировать мою долю в квартире.
- Какую долю?
- Я вложила в этот ремонт, в эту кухню, в эту технику. У меня есть чеки, есть договоры. Я хочу, чтобы моя доля была прописана юридически.
Он отложил вилку. Потёр переносицу.
- Галь, ты что, разводиться собралась?
- Нет. Я собралась защитить себя.
- От кого?
- От ситуации, в которой у меня нет ничего своего. Ни метра. Ни стены.
Из коридора послышался шарк тапок. Зинаида Павловна остановилась у кухонной двери.
- Что за разговоры? Какой договор?
- Мама, это между нами.
- Костенька, если жена хочет делить имущество, значит, она уходить собралась. Я тебе всегда говорила: с этой девочкой будут проблемы.
Галина медленно повернулась к свекрови. Медленно, потому что если быстро, то скажет что-то, о чём потом пожалеет.
- Зинаида Павловна, я десять лет живу в этой квартире. Я вложила в неё деньги, время и силы. И я имею право на юридическую защиту.
- А я имею право жить у сына!
- Никто вас не выгоняет.
- Пока не выгоняет!
Костя ударил ладонью по столу. Не сильно, но тарелка звякнула.
- Хватит! Обе! Мам, иди к себе. Галь, мы поговорим потом.
– Потом означало – никогда. Галина это знала.
Но она больше не собиралась ждать «потом».
В пятницу утром позвонила Рите.
- Он не согласен.
- Ты уверена?
- Он сказал «поговорим потом». Для него это значит нет.
- Подожди. Дай ему неделю. Иногда мужикам нужно переварить.
- Рита, я десять лет даю ему переварить.
Тишина в трубке. Потом Рита вздохнула.
- Ладно. Есть запасной план. Ты можешь подать заявление о разделе совместно нажитого имущества. Для этого развод не обязателен. По закону супруг может требовать раздела в браке.
- Правда?
- Статья тридцать восемь Семейного кодекса. Раздел общего имущества супругов. Можно при браке, можно после. Суд или соглашение.
- А если соглашение?
- Тогда нотариус. И согласие обоих. Но Галь, если он упрётся, суд. Другого пути нет.
Галина положила трубку и долго стояла у окна. Снег шёл мелкий, косой. Фонари горели, хотя было только три часа дня. Зима в этом городе всегда начиналась раньше, чем по календарю.
В субботу она приготовила завтрак. Блины, сметана, чай. Зинаида Павловна вышла к столу в своём фланелевом платье, кот крутился под ногами. Костя сел напротив Галины.
- Костя, я записалась к нотариусу на вторник.
- Зачем?
- Оформить соглашение о разделе имущества. Мне нужна моя доля в квартире.
- Я же сказал, поговорим.
- Мы говорим. Прямо сейчас.
Он посмотрел на мать. Зинаида Павловна намазывала блин сметаной и делала вид, что не слушает. Но спина была прямая, и ложка двигалась чуть медленнее, чем обычно.
- Галь, ты ставишь меня перед фактом.
- Как ты поставил меня перед фактом с переездом матери.
Он открыл рот и закрыл. Блин на тарелке остывал.
- Это разные вещи.
- Нет. Это одно и то же. Ты принимаешь решения за нас обоих. Я делаю то же самое.
Зинаида Павловна не выдержала.
- Галина, ты совесть имей. Костя тебе крышу над головой дал, а ты ему условия ставишь.
- Крышу, за которую я заплатила ремонтом, кухней и десятью годами жизни.
- Ремонт, кухня... А борщи кто варит? А носки кто стирает?
- Машинка стирает, Зинаида Павловна. Которую я купила.
Костя встал из-за стола.
- Я поеду проветрюсь.
Дверь хлопнула. Галина сидела над остывшим чаем и слушала, как заводится машина во дворе. А потом тишина.
Свекровь убрала со стола. Молча. Впервые за два месяца в квартире было тихо по-настоящему.
Костя вернулся вечером. От него пахло сигаретами, хотя он бросил три года назад.
- Я поговорил с Лёхой.
Лёха был его друг со школы. Автомеханик. Не юрист.
- И что Лёха сказал?
- Сказал, что ты права.
Галина не ожидала. Она готовилась к спору, к молчанке, к неделе холодных плеч. А он вошёл и сказал это вот так, стоя в прихожей, не сняв ботинки.
- Лёха сказал, что у Наташки его была такая же история. Квартира на нём, она вложилась, а потом при разводе осталась ни с чем. И он сказал: не будь дураком.
Галина прислонилась к дверному косяку. Ноги стали ватными. Не от облегчения. От того, что понадобился Лёха, чтобы муж услышал то, что она говорила месяц.
- То есть ты согласен?
- Я не хочу, чтобы ты думала, будто я тебя кидаю. Я просто не думал об этом. Правда. Мне казалось, мы семья, зачем бумажки.
- Бумажки нужны, чтобы семья оставалась семьёй.
Он снял ботинки. Поставил на полку. Ровно.
- Во вторник, говоришь?
- В одиннадцать.
- Ладно.
Но Зинаида Павловна не собиралась сдаваться так просто.
В понедельник вечером Галина услышала разговор. Свекровь сидела на кухне и говорила по телефону. Голос был тихий, что само по себе было подозрительно, потому что Зинаида Павловна не умела говорить тихо.
- Лариса, она его разденет. Я тебе говорю. Эта Галка хитрая. Заберёт половину квартиры и уйдёт. А Костенька останется ни с чем.
Галина стояла в коридоре и слышала каждое слово. Стены в панельных домах тонкие. Это знают все, кто в них жил.
- Нет, он не слушает. Лёха этот ему голову задурил. А я что? Я мать. Мать никто не слушает.
Пауза. Голос стал ещё тише.
- Может, мне с ней поговорить? По-женски?
Галина вернулась в кладовку. Закрыла дверь. Открыла ноутбук и набрала в поисковике: «раздел имущества в браке без согласия супруга». Просто на случай.
Во вторник утром Зинаида Павловна заболела. Или сделала вид.
- Костенька, у меня давление. Сто шестьдесят на девяносто. Мне плохо.
Она лежала на диване, прижав ко лбу мокрое полотенце. Барсик сидел у неё в ногах и тревожно мяукал.
Костя стоял в прихожей, уже одетый.
- Мам, скорую вызвать?
- Не надо скорую. Просто побудь со мной. Не езди никуда.
Галина стояла рядом. В руках у неё была папка с документами: договор на ремонт, чеки на технику, копия свидетельства о браке.
- Костя, нотариус ждёт.
- Мам, у тебя таблетки есть?
- Есть. Но мне страшно одной.
Галина посмотрела на свекровь. На мокрое полотенце, на поджатые губы, на руку, демонстративно прижатую к груди. Потом посмотрела на Костю. Он стоял между ними, и его глаза метались от одной к другой, как маятник.
- Мам, прими таблетку. Мы на час. Максимум полтора.
- А если мне хуже станет?
- Телефон рядом. Позвонишь.
Зинаида Павловна убрала полотенце со лба. Щёки были розовые. Для давления сто шестьдесят на девяносто выглядела она подозрительно бодро.
- Поезжайте. Поезжайте. Мать подождёт.
В её голосе было столько трагизма, что хватило бы на пять серий вечернего сериала. Галина молча надела пальто.
Нотариус сидел за большим столом в кабинете на третьем этаже. Мужчина лет пятидесяти, с очками на кончике носа и ручкой, которую он вертел между пальцами. На стене висел календарь с видом Байкала.
- Константин Олегович и Галина Дмитриевна Звягинцевы?
- Да.
- Вы пришли для оформления соглашения о разделе совместно нажитого имущества в браке. Верно?
- Верно.
Нотариус разложил документы. Костя сидел прямо, руки на коленях. Галина рядом, с папкой.
- Я ознакомился с материалами, которые вы прислали заранее. Квартира по адресу Ленинский проспект, дом сорок семь, квартира двенадцать, записана на имя Константина Олеговича. Приобретена в браке. Ремонт и обустройство проводились за счёт обоих супругов. Документы подтверждают расходы Галины Дмитриевны на сумму... - он посмотрел в бумаги, - один миллион двести тысяч рублей.
Костя шевельнулся на стуле.
- Столько?
- Ремонт, кухня, техника, - сказала Галина. - Три года. Чеки в папке.
Нотариус поднял глаза.
- Вы согласовали условия между собой?
- Да, - Костя кивнул. - Половина ей.
- Вы хотите зафиксировать равные доли? Пятьдесят на пятьдесят?
- Да.
Нотариус повернулся к Галине.
- Галина Дмитриевна, вы согласны с условиями соглашения? Вам переходит одна вторая доля в праве собственности на квартиру.
Галина смотрела на бумагу. На строчки, на печати, на свою фамилию, напечатанную рядом с его фамилией. Десять лет. Восемьсот тысяч на ремонт. Четыреста на кухню. Стиральная машина, холодильник, кондиционер. Две тысячи дней, когда она приходила в чужую квартиру, как будто в гости к собственной жизни.
Нотариус ждал. Ручка замерла между его пальцами.
- Галина Дмитриевна?
Она посмотрела на Костю. Он сидел бледный, со сжатыми челюстями, но не отводил глаз. Впервые за долгое время он смотрел на неё так, будто видел.
- Согласна.
Одно слово. Нотариус записал, кивнул и начал заполнять бланк.
Костя выдохнул. Еле слышно, но Галина уловила. Воздух вышел из него, как из проколотого мяча, и плечи опустились на два сантиметра.
Подписи. Печати. Две копии.
Галина держала свой экземпляр двумя руками. Бумага была плотная, гладкая, с водяными знаками. Пахло чернилами и чем-то деревянным, как в библиотеке.
- Поздравляю, - сказал нотариус. - Соглашение вступает в силу с момента подписания.
Они вышли на улицу. Декабрь, мелкий снег, машины на Ленинском ползли в пробке. Костя закурил. Точнее, достал сигарету, покрутил в пальцах и убрал обратно в пачку.
- Галь.
- Что?
- Мне мать сказала, что ты уйдёшь.
- Я знаю, что она сказала.
- Ты уйдёшь?
- Нет. Если ты перестанешь принимать решения за нас обоих. Нет.
Он стоял, засунув руки в карманы куртки. Снег ложился ему на плечи и на волосы. Галина видела, как его скулы дрогнули, как он стиснул зубы, а потом расслабил.
- Я попробую.
- Попробуй.
Они пошли к машине. Не рядом, но в одну сторону.
Дома Зинаида Павловна встретила их у порога. Давление, видимо, отпустило.
- Ну?
Костя повесил куртку.
- Мам, мы оформили соглашение. Галя теперь совладелица квартиры. Половина её.
Тишина. Кот выглянул из-за дверного косяка и спрятался обратно.
- Ты отдал ей половину квартиры?
- Она заработала эту половину.
- Я тебя вырастила одна. Я всю жизнь на тебя положила. А ты свою квартиру чужой женщине отдаёшь.
- Она не чужая, мам. Она моя жена.
Зинаида Павловна прижала ладонь к груди. Нижняя губа задрожала.
- Значит, мать для тебя ничего не значит.
- Мать значит. Но жена тоже значит. И это её дом. Так же как мой.
Свекровь повернулась к Галине. В её глазах стояли слёзы, настоящие, не для спектакля. И это оказалось тяжелее, чем все спектакли вместе. Потому что за слезами Галина увидела страх. Обычный, человеческий страх женщины, которая боится стать ненужной.
- Зинаида Павловна, вас никто не выгоняет. Я этого не хочу и никогда не хотела.
- Правда?
- Правда. Но мне нужно моё место в этом доме. Не только физическое. Юридическое. Это не про вас. Это про меня.
Свекровь вытерла глаза рукавом. Шмыгнула носом. Посмотрела на сына, потом на Галину.
- Борщ будете?
И это было принятие. Не громкое, не торжественное. Через борщ. Другого языка у Зинаиды Павловны не было, и Галина это поняла.
- Будем.
Ужинали втроём. Борщ был хороший, наваристый, со свёклой из нижнего ящика и лаврушкой из банки с синей крышкой. Барсик сидел на стуле и смотрел на них с таким выражением, будто понимал что-то, чего не понимали люди.
Зинаида Павловна ела молча. Потом сказала:
- Галина, у тебя стаканчик в ванной на левой полке. Я его не трогала.
Галина посмотрела на неё. Свекровь не смотрела в ответ, мешала борщ ложкой.
- Спасибо.
Костя переводил взгляд с одной на другую и молчал. Мудро. Впервые за долгое время.
После ужина Галина мыла посуду. Тёплая вода текла по рукам, пена пахла лимоном. За окном мелькали снежинки. Она взяла белую кружку с отбитой ручкой, вымыла её, вытерла полотенцем и поставила на полку. На свою полку.
В кармане лежал сложенный вчетверо лист с печатью нотариуса. Она не доставала его, не перечитывала. Просто знала, что он там.
И этого было достаточно.
Прошёл месяц. Потом ещё один.
Зинаида Павловна по-прежнему жила с ними. По-прежнему переставляла вещи, но теперь спрашивала. Не всегда, но чаще. По-прежнему варила борщ и пересаливала котлеты. Барсик по-прежнему орал в пять утра, но Галина купила беруши, и проблема решилась за двести рублей.
Костя стал говорить «давай обсудим» вместо «я решил». Не каждый раз. Но разница была. Как будто тот лист с печатью сдвинул что-то невидимое между ними. Не стену. Скорее, дверь, которая раньше была закрыта, а теперь стояла приоткрытой.
Галина сидела в кладовке, считала чужие цифры и иногда останавливалась. Смотрела на стену, на полку с папками, на ту папку, в которой лежал её экземпляр соглашения.
Одно слово. «Согласна».
Не «потерпи». Не «ладно». Не «хорошо, как скажешь».
– Согласна, – произнесённое не из покорности, а из силы. Из права. Из десяти лет, которые наконец стали стоить ровно столько, сколько стоили.
Она закрыла ноутбук и вышла на кухню. Свекровь стояла у плиты и мешала что-то в кастрюле. На подоконнике цвела герань, обмотанная фольгой.
- Что варите, Зинаида Павловна?
- Компот. Из яблок. Будешь?
- Буду.
Свекровь достала из шкафа два стакана. И кружку. Белую, с отбитой ручкой. Поставила перед Галиной.
Галина взяла её. Привычно, как берут вещь, которая принадлежит тебе и никому больше.
Компот был кисловатый. Яблоки, видимо, были из тех банок, что приехали в коробке из-под бананов. Галина пила и смотрела в окно. Снег перестал. Фонари горели. Она насчитала семь штук до поворота. На этот раз не сбилась.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: