Когда Вадим хлопнул дверью, Лариса стояла босиком на холодном кафеле и слушала, как лифт увозит его вниз. Утром она вызвала мастера. Но дело было не в замках.
Вадим забрал ключи со столика в прихожей, и связка звякнула так громко, будто в пустой церкви уронили монету. Лариса стояла босиком на кафеле и чувствовала холод ступнями, пальцы поджимались сами.
Он не обернулся. Дверь закрылась мягко, без хлопка, и это было хуже любого скандала.
Лифт загудел за стеной. Поехал вниз. Она считала этажи по звуку: пятый, четвёртый, третий. На первом что-то лязгнуло, и стало тихо.
Кухонный кран капал. Лариса слышала каждую каплю отдельно, как будто кто-то стучал ногтем по стеклу. Она простояла так минут семь или двенадцать, пока ноги не начали неметь.
Потом пошла на кухню и включила чайник.
Они прожили вместе одиннадцать лет. Не лучших и не худших. Обычных, если честно. Утром он варил себе кофе в турке, она заваривала пакетик «Гринфилда». Он уходил в восемь сорок, она в девять десять. Сын Тёма учился во втором классе и терял варежки со скоростью две пары в неделю.
Лариса работала в бухгалтерии строительной фирмы. Восемь лет в одном кабинете с Зоей Павловной, которая приносила из дома котлеты в контейнере и рассказывала про внуков. Работа была не то чтобы любимая. Но стабильная, понятная, с графиком и отпуском в августе.
Вадим занимался логистикой. Что-то про маршруты, склады и накладные. Она никогда до конца не понимала, чем именно он занимается, и он никогда до конца не объяснял.
Они разговаривали мало. Не потому что ссорились. Просто темы кончились где-то на шестом году, а новые не появлялись. За ужином включали телевизор.
- Суп будешь?
- Угу.
- С хлебом?
- Угу.
И так каждый вечер. Лариса думала, что это нормально. Что у всех так. Что тишина между двумя людьми, которые живут вместе, это не пустота, а привычка.
А потом, в феврале, Вадим начал задерживаться.
Первый раз она не обратила внимания. Пробки, совещание, всё объяснимо. Второй раз он пришёл в одиннадцать и пах незнакомым мылом. Не духами, не чужим парфюмом, а именно мылом, жидким, с запахом лаванды. Их мыло пахло хозяйственным, потому что Лариса покупала большие бутылки по акции.
Она ничего не сказала. Убрала его куртку на вешалку и заметила, что на рукаве нет обычного пятна от масла. Куртку кто-то протёр.
В животе стало тесно, как будто воздух собрался в комок и застрял.
- Поздно сегодня, - сказала она.
- Пробки, - ответил он и ушёл в ванную.
Вода зашумела. Лариса стояла в коридоре и смотрела на его ботинки. Чистые. Он никогда не чистил ботинки.
В ту ночь она лежала на своей половине кровати и слушала его дыхание. Ровное, глубокое. Он уснул сразу, как всегда. А она перебирала в памяти последние недели: когда он последний раз посмотрел ей в глаза, когда обнял, когда назвал по имени, а не просто «слушай».
Не вспомнила.
На работе Зоя Павловна раскладывала котлеты по тарелке и рассказывала, как её зять опять забыл про годовщину.
- Мужики, они все одинаковые, Ларис. Пока борщом кормишь, сидят. Перестала кормить, побежали.
- Я кормлю, - сказала Лариса.
- Ну и кормишь. А толку?
Зоя Павловна посмотрела на неё поверх очков. У неё были очки с толстой коричневой оправой, и когда она смотрела поверх них, лицо становилось строгим, почти учительским.
- Ты чего бледная такая?
- Не выспалась.
- Ну-ну.
Лариса отвернулась к монитору. На экране были цифры, строчки, формулы. Она смотрела на них и не видела. В голове крутилось одно: лавандовое мыло. Кто моет руки лавандовым мылом? Кто покупает такое мыло? Женщина, которая ходит в магазины с органической косметикой. Женщина, которая отличается от неё.
Она открыла браузер. Набрала: «лавандовое жидкое мыло». Посмотрела на картинки. Красивые бутылочки, нежные этикетки. Закрыла браузер.
Руки на клавиатуре мелко дрожали.
Тёма пришёл из школы без шарфа.
- Где шарф?
- В классе забыл.
- Тёма.
- Ну мам. Завтра заберу.
Он скинул рюкзак на пол, и из него выкатился огрызок яблока. Лариса подняла, выбросила, вытерла пол салфеткой. Тёма уже сидел перед планшетом.
Она смотрела на его затылок, на вихор, который торчал точно как у Вадима. Тот же рост не по возрасту: метр тридцать семь в восемь лет. Те же узкие плечи. Та же привычка жевать нижнюю губу, когда думает.
Её сын. Их сын.
- Тём, папа сегодня поздно придёт.
- Угу.
Он даже не обернулся.
И Лариса поняла, что Тёма уже привык. Что для него это стало нормой. Папа приходит поздно. Мама стоит на кухне. Суп на плите. Всё как всегда.
Что-то внутри сжалось. Не в груди, глубже. Где-то между рёбрами и позвоночником, в том месте, которое не болит, а ноет, как старый перелом перед дождём.
Она решилась через неделю. Не проверять телефон, нет. Она и так знала. Нутром чуяла. Но нужно было увидеть, чтобы это перестало быть догадкой и стало фактом.
Вадим уснул в половине двенадцатого. Телефон лежал на тумбочке экраном вниз. Он всегда клал его экраном вверх.
Лариса подождала двадцать минут. Потом встала, взяла телефон и ушла в ванную. Закрыла дверь. Включила свет.
Пин-код она знала. Дата рождения Тёмы, он ничего не менял.
Сообщения были в телеграме. Имя: Ника. Без фамилии. Аватарка: кусочек лица, тёмные волосы, серьга в ухе.
Лариса читала переписку, сидя на краю ванны, и пальцы становились всё холоднее. Не от воздуха. От слов.
«Скучаю по тебе.»
«Приезжай завтра.»
«Ты когда ей скажешь?»
«Скоро.»
«Ты говоришь это уже месяц.»
«Я знаю. Мне нужно время.»
«Ладно. Жду.»
Сто сорок семь сообщений за последний месяц. Лариса не считала, приложение показывало.
Она положила телефон на полку, где стоял его стакан для зубной щётки. Синий, с отколотым краем. Она хотела выбросить его год назад, но он сказал: нормальный ещё стакан.
Нормальный. Ещё.
Она выключила свет, вернулась в спальню и легла. Вадим повернулся во сне и положил руку ей на бедро. Тяжёлую, тёплую руку.
Лариса не пошевелилась.
Три дня она ходила как обычно. Варила суп, проверяла уроки, ездила на работу. Зоя Павловна спрашивала, всё ли в порядке. Лариса кивала.
Внутри шёл процесс, который она не могла бы описать словами. Не злость и не обида. Что-то другое. Как будто кто-то медленно откручивал крышку банки, и содержимое начинало вытекать по стенкам.
Она заходила в ванную и смотрела на его стакан.
Она открывала шкаф и видела его рубашки.
Она садилась за стол напротив его стула и чувствовала, как запах его одеколона ещё держится в обивке.
Всё это было привычным. Всё это было враньём.
В среду Тёма спросил:
- Мам, а почему папа не ест с нами?
- Он на работе, Тём.
- А вчера?
- Тоже на работе.
- А позавчера?
Она поставила тарелку перед ним и села напротив.
- Ешь, пока горячее.
Тёма посмотрел на неё долго, внимательно. Не по-детски. И начал есть, не спрашивая больше.
Вадим сказал ей в пятницу. Вечером, когда Тёма уже спал. Она мыла посуду, он стоял в дверном проёме кухни и держал руки в карманах.
- Ларис, нам надо поговорить.
Она не обернулась. Продолжала тереть сковородку губкой. Пригоревшее масло не отходило.
- Я слушаю.
- Я ухожу.
Сковородка скользнула в раковину и звякнула о кран. Лариса закрыла воду.
- Куда?
- К Нике.
Он сказал это имя так, будто она должна была его знать. Будто Ника была их общей знакомой, соседкой, коллегой.
- Давно?
- Четыре месяца.
Четыре. Не месяц, как в переписке. Четыре.
Лариса развернулась. Вадим стоял в дверях и смотрел куда-то мимо неё, в район холодильника. Он был в домашних штанах и футболке с растянутым воротом. Худой, сутулый, с залысиной на макушке, которая появилась два года назад.
Этот человек жил с ней одиннадцать лет.
- Тёма?
- Я буду видеться с ним. По выходным. Или как договоримся.
- Как договоримся, - повторила она.
Слова были пустые. Как банки без крышек.
- Ларис, я не хотел так.
- Как?
- Так. Чтобы тебе было больно.
- А как ты хотел?
Он не ответил. Переступил с ноги на ногу. Она заметила, что на нём носки разного цвета: серый и чёрный. И почему-то именно это ударило сильнее всего.
Он собирал вещи в субботу утром. Тёма сидел на кухне и ел хлопья с молоком. Лариса сказала ему, что папа уезжает на время.
- На сколько?
- Не знаю, Тём.
- А мы будем с ним видеться?
- Будете.
Она стояла в коридоре и смотрела, как Вадим складывает рубашки в спортивную сумку. Ту самую, с которой он ходил в бассейн, когда ещё ходил в бассейн. Три года назад бросил.
Он забрал бритву, зарядку, ноутбук. Потом подошёл к столику у двери и взял связку ключей. Три ключа: от подъезда, от квартиры, от почтового ящика.
- Ключи, - сказала Лариса.
- Я верну.
- Когда?
- Потом. Мне ещё вещи забрать надо. Зимнее.
Он стоял с сумкой на плече, и сумка съехала набок, потому что была набита неровно. Одна штанина торчала из молнии.
- Ладно, - сказала Лариса.
И он ушёл.
Дверь закрылась мягко. Лифт поехал вниз.
Кран на кухне капал.
Первую ночь она не спала совсем. Лежала в темноте и слушала тишину. Квартира без второго человека звучит иначе: холодильник гудит громче, батарея щёлкает, за стеной у соседей кто-то смеётся.
Кровать была огромной. Полтора метра пустого пространства справа. Она положила туда подушку, потом убрала. Потом положила снова.
В четыре утра встала, пошла на кухню. Включила свет. Его кружка стояла на сушилке. Синяя, с полоской. Он всегда пил из неё чай.
Она взяла кружку двумя руками. Подержала. Поставила в шкаф, за другие кружки, вглубь.
А потом села за стол и достала телефон.
Набрала в поисковике: «замена замков входная дверь срочно». Первая ссылка: мастер, круглосуточно, выезд от часа. Она сохранила номер.
Утром позвонила. Голос в трубке был сонный и хриплый.
- Алло, замки, слушаю.
- Мне нужно поменять замок. Входная дверь, металлическая.
- Какой замок стоит?
- Не знаю. Обычный.
- Адрес скажите, я подъеду, посмотрю.
Она продиктовала адрес. Мастер сказал, что будет через полтора часа.
Тёма проснулся и пришёл на кухню в пижаме с динозаврами.
- Мам, а кто звонил?
- Мастер придёт. Замок чинить.
- А зачем?
- Сломался.
Она поставила перед ним тарелку с кашей и отвернулась к окну. За окном было серо, февраль не кончался. Голуби сидели на карнизе соседнего дома и нахохлились.
Тёма ел молча. Потом спросил:
- Мам, а папа вернётся?
- Не знаю, Тём.
- Ладно.
Он сказал это так спокойно, что Лариса сжала край столешницы обеими руками. Костяшки побелели.
Мастер приехал в двенадцать. Невысокий мужик лет пятидесяти, в синей куртке с надписью «Сервис-плюс». Пахло от него табаком и машинным маслом.
- Ну, показывайте.
Он осмотрел дверь, поцокал языком.
- Замок хороший стоит, «Эльбор». Зачем менять-то?
- Надо.
- Ваше дело.
Он разложил инструменты на коврике в прихожей. Лариса стояла рядом и смотрела, как он откручивает старый замок. Винтики падали в подставленную ладонь, один за другим.
- Муж ушёл? - спросил мастер, не оборачиваясь.
- С чего вы взяли?
- Двадцать лет меняю замки, девушка. В девяти случаях из десяти, когда женщина звонит в воскресенье утром, муж ушёл.
Лариса ничего не ответила. Мастер тоже замолчал и продолжил работать.
Тёма вышел в коридор, посмотрел на разобранную дверь, на мастера, на инструменты.
- Круто, - сказал он и сел на пол рядом.
- Хочешь подержать? - мастер протянул ему отвёртку.
Тёма взял и стал помогать, придерживая планку. Лариса смотрела на них и чувствовала, как что-то тёплое поднимается от живота к горлу. Не слёзы. Просто тепло.
Новый замок был серебристый, с тремя ключами. Мастер показал, как закрывать.
- Вот так поворачиваете, до щелчка. Потом ещё раз. Два оборота, не один.
- Поняла.
- Если что, звоните. Гарантия год.
Он собрал инструменты, взял деньги и ушёл. Лариса закрыла дверь. Повернула ключ. Раз. Два. Щелчок.
Тёма стоял рядом.
- Мам, а старый замок куда?
- Выбросим.
- Можно я себе возьму? Разберу.
- Возьми.
Он схватил замок и убежал в комнату. Лариса осталась в прихожей. Провела пальцами по новой личинке. Металл был холодный и гладкий, без царапин. Новый. Не знающий ничьих пальцев.
На столике у двери, там, где раньше лежала связка Вадима, было пусто. Она положила туда свои ключи. Три новых, на кольце.
Мама позвонила в понедельник.
- Ларочка, как дела?
- Нормально, мам.
- Тёмка как?
- Хорошо. В школе нормально.
Пауза. Лариса слышала, как мама дышит в трубку. Шестьдесят три года, астма, ингалятор на тумбочке.
- А Вадим?
- Ушёл.
- Куда?
- К другой женщине.
Мама молчала долго. Секунд пятнадцать, может двадцать. Потом сказала:
- Приезжай.
- Мам, не надо.
- Приезжай, я блинов напеку.
- Мам.
- Ларочка. Приезжай.
Голос у мамы был ровный, спокойный. Как всегда. Она никогда не повышала голос, не охала, не причитала. Когда отец умер, она три дня молчала, потом встала и пошла на работу. Лариса унаследовала от неё эту способность: молчать и делать.
- Я приеду в субботу.
- С Тёмой?
- С Тёмой.
- Жду.
Она положила трубку и посмотрела на кухонный стол. Два стула, два прибора. Раньше было три.
Вадим написал в среду. Сообщение в ватсапе, без предисловий.
«Мне нужно забрать зимние вещи. Буду в четверг вечером.»
Лариса прочитала. Перечитала. Набрала ответ.
«Замок поменяла. Напиши заранее, открою.»
Отправила.
Три минуты тишины. Потом:
«Зачем поменяла?»
Она посмотрела на экран. Зачем. Он спрашивает зачем.
«Потому что ключи у тебя.»
«Я бы вернул.»
«Не надо.»
Пауза. Пять минут. Десять.
«Ладно. В четверг в семь.»
«Хорошо.»
Она выключила экран и положила телефон на стол. Руки были абсолютно спокойные. И это удивило её саму.
В четверг она пришла с работы раньше. Убрала квартиру. Не для него. Для себя. Чтобы он увидел, что здесь чисто, светло и не пахнет горем.
Тёму забрала мама с утра. Лариса не хотела, чтобы он видел, как отец забирает вещи из шкафа.
Без десяти семь зазвонил домофон.
- Это я, - сказал Вадим.
Она нажала кнопку. Ждала у двери. Услышала лифт, шаги, потом он остановился перед дверью.
Звонок.
Лариса открыла. Он стоял на лестничной площадке в новой куртке. Тёмно-зелёной, с капюшоном. Она такой не видела.
- Привет, - сказал он.
- Привет. Заходи.
Он зашёл и сразу посмотрел на дверь. На новый замок. Потрогал пальцем.
- Хороший поставила.
- Да.
Он разулся. Она заметила, что носки одного цвета. Чёрные. Оба.
- Чай будешь? - спросила она и сама удивилась.
- Нет, я быстро.
Он прошёл в спальню. Открыл шкаф. Лариса осталась в коридоре и слушала, как он перебирает вещи на полках. Шуршание пакетов, стук вешалок.
Запах лавандового мыла дошёл до неё из спальни. Лёгкий, сладковатый. От его рук или от куртки.
Она отошла к кухне и открыла окно. Холодный воздух ударил в лицо. Февральский, с запахом снега и выхлопных газов от проспекта.
Он вышел через двадцать минут с двумя пакетами. В одном куртки и свитера, в другом ботинки.
- Всё? - спросила Лариса.
- Вроде.
- Если что-то забыл, напиши. Я оставлю у двери.
- Ларис.
Он поставил пакеты на пол. Посмотрел на неё. Впервые за вечер, по-настоящему посмотрел.
- Мне жаль.
- Я знаю.
- Я не хотел, чтобы так.
- Ты уже говорил.
Он открыл рот, закрыл. Поднял пакеты.
- Тёме передай, что я заберу его в субботу.
- Передам.
Он вышел. Она закрыла дверь. Повернула ключ. Раз. Два. Щелчок.
И прислонилась лбом к двери. Металл был холодный. Она стояла так, пока лоб не согрел поверхность.
В субботу они с Тёмой поехали к маме. Электричка от Выхино, потом автобус, потом пешком через рынок. Тёма бежал впереди и считал голубей.
- Одиннадцать, двенадцать, мам, тринадцать!
Мама открыла дверь в фартуке. В квартире пахло блинами и чем-то ещё, тёплым, мучным, из детства.
- Тёмочка! Вырос-то как.
Она обняла внука, потом посмотрела на Ларису. Долго. Молча. Потом обняла и её.
Лариса уткнулась лицом в мамино плечо. Пахло стиральным порошком и чуть-чуть валерьянкой. Мама была невысокая, метр пятьдесят восемь, и Ларисе приходилось нагибаться, чтобы уткнуться ей в плечо.
- Ну, идёмте. Стынет всё.
Тёма уже сидел за столом и тянулся к блинам.
- Бабуль, а с чем?
- Со сметаной и с вареньем. Выбирай.
- А можно и то, и то?
- Можно, Тёмочка. Тебе всё можно.
Лариса села напротив и смотрела, как сын ест, как мама подкладывает ему блины, как за окном идёт мелкий снег и ложится на карниз. На мамином подоконнике стоял кактус в горшке с надписью «Привет из Сочи». Отец привёз двадцать лет назад. Кактус пережил всех.
После обеда Тёма уснул на диване под пледом. Мама и Лариса сидели на кухне. Чай, варенье. Тишина.
- Расскажи, - сказала мама.
- Что рассказывать.
- Всё.
И Лариса рассказала. Про лавандовое мыло. Про переписку. Про «скоро». Про пятничный разговор на кухне. Про ключи. Про замок.
Мама слушала, не перебивая. Держала кружку обеими руками. Пар поднимался и таял.
- Замок-то хоть хороший поставила?
- Хороший. «Эльбор».
- Молодец.
Они помолчали.
- Мам, я не знаю, что делать дальше.
- А что делать. Жить.
- Легко сказать.
- А кто говорит, что легко?
Мама поставила кружку на стол. Стол был старый, с клеёнкой в цветочек, которую Лариса помнила с детства. Клеёнка протёрлась до белого в том месте, где мама ставила локти.
- Когда отец умер, я три дня сидела и смотрела в стену. Потом встала и пошла работать. Не потому что мне полегчало. А потому что надо было.
- Это другое, мам.
- Это то же самое. Ты одна. Тебе страшно. И тебе надо вставать и идти.
- Я встала.
- Вот и иди.
Лариса посмотрела в окно. Снег всё шёл. Мелкий, упрямый, бесконечный.
На работе Зоя Павловна всё поняла без слов. Она пришла утром, посмотрела на Ларису, достала из сумки контейнер с котлетами и молча поставила перед ней.
- Ешь.
- Я не голодная.
- Ешь, я сказала. Тебе белок нужен.
Лариса взяла вилку. Котлета была с чесноком и укропом, как всегда. Зоя Павловна делала их по одному рецепту тридцать лет.
- Он давно?
- Три недели.
- К кому?
- К какой-то Нике.
- Ника, - Зоя Павловна произнесла имя так, будто пробовала на вкус. - Молодая, небось?
- Не знаю. Не спрашивала.
- И не спрашивай. Не твоё дело.
Она села за свой стол и включила компьютер.
- Ларис.
- Что?
- Замок поменяла?
- Поменяла.
- Молодец. Это первое, что нужно сделать.
Лариса улыбнулась. Первый раз за три недели. Губы двигались тяжело, как будто забыли, как это.
Март начался дождём. Снег сошёл за три дня, и город стал грязным, мокрым, с лужами на каждом перекрёстке. Тёма промочил ноги по дороге из школы и чихал весь вечер.
- Ноги в таз, - сказала Лариса.
- Мам, ну.
- В таз, я сказала. С горчицей.
Он сидел на табуретке, ноги в горячей воде, и читал книжку про пиратов. Лариса сидела рядом и подливала горячую воду из чайника.
Телефон лежал на столе. Вадим писал раз в два-три дня. Короткие сообщения: «Заберу Тёму в субботу», «Как он?», «Алименты перевёл».
Она отвечала так же коротко. Без лишнего.
А по ночам лежала в пустой кровати и думала. Не о нём. О себе. О том, когда она перестала быть кем-то кроме жены и матери. О том, что ей тридцать восемь, что у неё есть работа, сын, квартира с новым замком и больше ничего.
Нет. Не ничего.
Она перевернулась на бок и посмотрела на тумбочку. Там лежала книга, которую она начала читать полгода назад и бросила на сорок третьей странице. Детектив, мягкая обложка, закладка торчит.
Она взяла книгу и открыла. Страница сорок три.
Начала читать.
В середине марта Тёма вернулся от отца и сказал:
- Пап живёт в маленькой квартире. Там кошка.
- Кошка?
- Рыжая. Зовут Персик.
- Красивое имя.
- Ага. И тётя Ника есть. Она готовит невкусно.
Лариса замерла над раковиной. Вода текла по пальцам.
- Что готовит?
- Макароны. Без ничего. Просто макароны.
- Ну, может, она по-другому готовит.
- Не-а. Просто невкусно.
Он ушёл в комнату. Лариса закрыла воду и вытерла руки полотенцем. Медленно, палец за пальцем.
Тётя Ника. Макароны без ничего. Рыжая кошка Персик.
Она выдохнула. Длинно, через рот, как учили на курсах йоги, на которые она ходила два раза четыре года назад.
И почувствовала, что ничего. Ничего не дёрнулось. Ни обида, ни злость, ни ревность. Просто информация. Как прогноз погоды.
В апреле она записалась на курсы. Не йоги. Бухгалтерского учёта, повышение квалификации. Зоя Павловна нашла объявление и сунула ей под нос.
- Вот, смотри. По субботам, бесплатно, при налоговой.
- Зой, мне и так хватает.
- Тебе не хватает. Тебе нужна первая категория. С ней зарплата другая.
- Тёму не с кем оставить по субботам.
- Вадим пусть забирает. Его суббота же.
- Ну да.
- Ну да. Записывайся.
Лариса записалась. По субботам Вадим забирал Тёму, а она ехала на Новослободскую, в здание налоговой, где в маленьком зале стояли парты и пахло мелом.
Преподаватель, Геннадий Аркадьевич, был сухой мужчина лет шестидесяти с манерой говорить так, будто каждая цифра содержит тайный смысл. Лариса сидела за первой партой и записывала. Ручка бежала по бумаге, и это действие, простое, механическое, приносило покой, которого она не испытывала давно.
Рядом сидела Фаина, женщина лет сорока пяти, с короткой стрижкой и серьгами-вишенками. Она тоже была в разводе.
- Третий год как ушёл, - сказала Фаина на перерыве, размешивая растворимый кофе пластиковой палочкой. - Первый год хоть вой. Второй полегче. Третий уже нормально.
- Нормально, это как?
- Это когда просыпаешься и не думаешь о нём первые пять минут. А потом десять. А потом полчаса. А потом целый день.
- А потом?
- А потом забываешь, что считала.
Фаина улыбнулась. У неё была щербинка между передними зубами, и от этого улыбка выглядела немного хулиганской.
Тёма привык. Дети привыкают быстрее, чем думаешь. Суббота с папой, остальные дни с мамой. Два дома, два комплекта пижам. Он перестал спрашивать, когда папа вернётся.
Однажды вечером, укладывая его, Лариса сидела на краю кровати и поправляла одеяло.
- Мам.
- Что?
- А ты не грустишь?
Она посмотрела на него. Вихор торчал, как антенна. Глаза серьёзные, тёмные, отцовские.
- Иногда грущу.
- А потом?
- А потом перестаю.
- Почему?
- Потому что ты рядом.
Он улыбнулся и закрыл глаза. Через минуту уже спал.
Лариса выключила лампу и вышла из комнаты. В коридоре было темно. Она не стала включать свет. Просто стояла и слушала, как тикают часы на стене.
Потом пошла в прихожую. Провела пальцами по замку. Холодный, гладкий. Уже не новый. С одной маленькой царапиной, которую оставил Тёма, когда учился открывать дверь сам.
Три ключа лежали на столике. Её ключи. Больше ничьи.
В мае она вышла вечером на балкон. Впервые в этом году. Воздух был тёплый, пах тополиными почками и чем-то сладким от соседской черёмухи. Внизу во дворе дети гоняли мяч. Где-то играла музыка, еле слышная, из открытого окна.
Она стояла и смотрела вниз. Двор был знакомый до последней трещины в асфальте. Одиннадцать лет одного и того же вида. Та же лавочка, те же качели, тот же тополь, который каждый июнь засыпал всё пухом.
Но сейчас двор выглядел иначе. Или она смотрела иначе.
На кухне закипел чайник. Тёма крикнул из комнаты:
- Мам, чай!
- Иду.
Она зашла с балкона. Закрыла дверь. Налила чай в две кружки. Его синяя стояла в глубине шкафа, за другими. Она не доставала её уже два месяца.
Два месяца.
Мало. Или много. Она пока не знала.
Она отнесла чай в комнату, села рядом с сыном, и они стали смотреть мультфильм про робота, который учился чувствовать. Тёма смеялся. Лариса тоже. Не натянуто, не через силу. Просто так, потому что было смешно.
За окном темнело. Ветер шевелил тюль. Ключи лежали на столике в прихожей.
Дверь была закрыта. На два оборота.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: