Рита открыла глаза и осмотрела просторную комнату, залитую утренним светом. Комната была незнакомой. Она попыталась приподняться, но к горлу подкатила тошнота, а в глазах потемнело, так что она снова легла на подушку. Подушка была мягкой и очень удобной, пахла лавандовым кондиционером для белья.
– Где я, чёрт побери? – спросила она сама у себя.
И тут вспомнила, что вчера случилось.
Она была дома одна: готовила ужин, убиралась – всё как обычно. Ей нравилось, что с тех пор, как она стала жить вместе с Толей, в квартире у него стало уютнее и чище: он не мог этого не заметить, а это ещё один плюс в её копилочку, если он будет сомневаться насчёт свадьбы.
Официально Толя не просил у неё руки, но всё время говорил:
– Вот когда мы поженимся…
От этих слов в груди становилось так тепло, что Рита изо всех сил пыталась сдержать улыбку, потому что раз он уже спросил:
– Чего ты так лыбишься? Выглядишь как дурочка.
Иногда было обидно, когда он вот так резко с ней говорил, но Толя объяснял, что так он пытается сделать её лучше. И в этом он был прав: Рита была обычной девчонкой с окраины города, а он – сын профессора и балерины, кандидат наук по философии. И она скрывала счастливую улыбку, когда думала о свадьбе.
– Эх, жаль, родители не дождались этого момента, – вздохнул однажды Толя. – Они так мечтали, чтобы я женился! Мама дочку всё время хотела, а родился вот я. Она поэтому меня на балет отдала, и если бы не травма, я бы стал новым Цискаридзе. Заметь, это не я говорю, так все говорили.
– Зато ты стал кандидатом наук и скоро докторскую напишешь.
– Не напишу, – хмурился Толя. – Знаешь же, эти завистники выжили меня из института.
Про институт Толя не любил рассказывать, там случилась какая-то нехорошая история, и теперь ему приходилось работать в книжном магазине.
– Ты такой умный, обязательно всё у тебя получится! – уверяла Рита.
Она и правда в это верила. И в то, что он снимает дорогую квартиру в центре, иначе будет чувствовать себя неудачником. Когда они съехались, за квартиру стали платить пополам, и он радовался как ребёнок. Правда, для Риты даже половина платы за квартиру была слишком высокой, и через несколько месяцев пришлось влезть в кредитку. А вчера она узнала, что Толя ей врал. Про всё врал.
Когда раздался звонок в дверь, она открыла радостная, думая, что это Толя пораньше вернулся. Но на пороге стоял не Толя, а пожилая пара с огромными сумками.
– Здравствуйте, а вы кто? – удивилась Рита.
– Родители Толи, – улыбнулась женщина, и Рита заметила, что у той нет переднего зуба сверху. – А ты его девочка, да?
Так Рита узнала, что родители Толи живы. И что отец его не профессор. А мать не балерина – оба они трудились сначала в колхозе, потом на свиноферме. И никакой кандидатской у Толи не было – более того, его на втором курсе института отчислили. А он всё время высмеивал синий диплом Риты.
– Это же насколько тупой надо быть, чтобы историю на четвёрку сдать? – спрашивал он.
Квартиру купили ему родители, ничего он не снимал. Получается, просто брал с Риты плату за проживание. И вряд ли он собирался на ней жениться…
Вся эта ужасная правда оглушала. Рита спустилась в бар, находящийся в этом же доме, и напилась там, видимо, до беспамятства. И как она очутилась в этой квартире, было непонятно.
– Проснулась?
Рита всё же приподняла голову и увидела бородатого мужчину, которого видела много раз в том баре. Когда они заходили туда с Толей. Она что, напросилась в гости к бармену?
Осторожно, чтобы он не понял, она проверила, есть ли на ней одежда. Одежда была – какая-то футболка. А где её платье?
– Тебя рвало вчера, – спокойно произнёс он. – Я платье постирал, оно сушится. Кофе будешь?
– Буду, – пискнула Рита и почувствовала, как краснеет до самых корней волос.
Оказалось, что вчера она напилась и всё ему рассказала о своей горькой жизни. А так как идти ей было некуда, он предложил переночевать у него.
– В принципе, можешь остаться, сколько нужно. Пока не найдёшь новое жильё, – сказал он.
– С чего это ты мне помогаешь? – с подозрением спросила Рита.
А сама подумала: «Маньяк какой-то. Или на органы хочет её продать».
– Ну, люди вроде должны друг другу помогать, – пожал он плечами. – Я на работу, а ты будь как дома, ок?
– Ок, – эхом повторила Рита. – А звать-то тебя как?
– Герман.
– Герман…
В голове голос Толи уже говорил: «Ну что ты повторяешь как болванчик, других слов не знаешь, что ли?». Но вслух она ничего не сказала. Решила, что уйдёт сразу, как этот Герман свалит на свою работу.
Но она не ушла – легла на диван и уснула. И проспала до утра. Проснулась в тишине квартиры и понятия не имела, здесь Герман или нет. Оделась, притворила за собой дверь и побежала на работу.
Работала Рита два через два в магазине одежды – по профессии она пыталась работать, но бухгалтерия ей не давалась, не зря же синий диплом был. И Толя не зря её ругал, она и правда была глупой. Впрочем, в магазине у неё неплохо получалось: Рита умела подобрать подходящий силуэт для любой покупательницы и отлично чувствовала сочетание цветов.
– Рита, я так переживал!
У входа в торговый центр стоял Толя – понурый, с отросшей щетиной и красными глазами. Он опустился на колени и заплакал.
– Я так люблю тебя! Прошу тебя, прости меня, я так виноват! Просто я боялся, что ты меня бросишь, если узнаешь правду. Понимаешь, меня девушка бросила, когда узнала, что мои родители из деревни и что у меня высшего образования нет. А ты такая… Ну как я мог сказать тебе правду?
Смотреть на его заплаканное лицо было больно. И Рита сразу его простила.
– Ты придёшь сегодня домой?
– Приду, – пообещала Рита.
Понимала, что смалодушничала, но он был таким искренним, таким настоящим!
Он поцеловал её мокрыми губами и взял слово, что Рита сегодня придёт домой.
В себя Рита пришла к обеду: подумала про квартиру и про то, как в принципе можно сказать, что родители погибли, если они живы и здоровы. Да он же даже на кладбище её водил!
– Елена Игоревна, можно я возьму отпуск за свой счёт? – спросила она у начальницы.
– С ума сошла? А кто работать будет?
– Ира с Миленой. Ну я вас прошу, очень надо! Хотя бы на две недели! Мне нужно скрыться от одного человека.
Начальница долго молчала, потом спросила:
– А жить где будешь?
– Не знаю… Сниму гостиницу, – соврала Рита.
Снимать гостиницу ей было не на что. И ничего не оставалось, как идти к Герману.
Он оказался дома – сегодня была не его смена.
– Я думал, ты уже не вернёшься, сбежала к своему Ромео.
– Можно я у тебя несколько дней перекантуюсь? Чтобы он меня не нашёл?
– Угрожает? – насторожился Герман.
– Да нет. Вернуться просит. А я…
– А ты готова его простить!
– Не готова. Поэтому и пришла.
– Ладно, проходи.
Герман посторонился, пропуская её в квартиру, и Рите на секунду показалось, что она вернулась домой – хотя её домом никогда не пахло лавандой и в нём не было столько света. Она сняла кроссовки, аккуратно поставила их в угол, стараясь не шуметь, и вдруг поняла, что не знает, куда идти дальше. В прошлый раз она была здесь то ли гостьей, то ли пациенткой, и теперь топталась в прихожей, как школьница.
– Проходи на кухню, – сказал Герман и пошёл первым, широкой, чуть неуклюжей походкой. – Ты голодная, наверное.
На кухне было чисто и просто: стол, два стула, плита, старенький холодильник с магнитиками из разных городов. Рита села и молча наблюдала, как Герман достаёт сковороду, масло, яйца, помидоры. Двигался он медленно, но уверенно – видно было, что готовит не впервые и никуда не торопится.
– А ты всегда такой? – спросила она вдруг.
– Какой?
– Ну, помогаешь всем подряд. Пускаешь в дом незнакомых девушек. Стираешь им платья.
Герман пожал плечами.
– Не всем. Ты мне показалась… Заплутавшей, что ли.
Рита усмехнулась. «Заплутавшая» – это было мягко сказано. Она была раздавлена и унижена. Толя бы назвал её «жалкой» или «бестолковой». И уже от одного этого хотелось заплакать.
Они ели яичницу с помидорами, и Герман рассказывал что-то про бар, про странных посетителей, про то, как один раз к ним зашёл мужик с ручным хорьком и требовал налить хорьку пива. Рита смеялась, и смех был непривычным – лёгким, без оглядки. Она вдруг поймала себя на мысли, что Толя никогда не рассказывал ей забавных историй. Только жаловался на несправедливость мира и объяснял, как ей надо меняться.
Прошло три дня. Рита всё ещё спала на диване, укрываясь пледом в крупную клетку. Мыла посуду, убиралась, готовила ужин.
Вечером четвёртого дня случился разговор. Они сидели на кухне, пили чай с мятой, и Рита спросила:
– Слушай, а почему ты живёшь один? У тебя девушки нет?
Герман отставил кружку, посмотрел в окно.
– Была когда-то. Давно. Не сложилось.
– А сейчас?
– А сейчас я вроде как не один живу, – он кивнул на неё, и в глазах мелькнуло что-то тёплое, осторожное.
Рита замерла. Вот оно. Конечно. Всё сходилось: он видел её в баре ещё с Толей, наверняка замечал, как тот с ней разговаривал, видел её потерянные глаза. А потом она пришла одна, пьяная, несчастная, и он сразу предложил помощь. Не из жалости, а потому что она ему понравилась. Ещё тогда. Может, он влюбился в неё с первого взгляда, когда она заходила в бар под руку с Толей, смеялась слишком громко, стараясь казаться счастливой. Может, тогда Герман уже всё понял про неё и начал ждать.
Эта мысль грела. С ней было легко и немного стыдно. Рита смотрела на его спокойное лицо, на бороду, на сильные руки и думала, что никогда не встречала мужчины, рядом с которым было бы так спокойно и безопасно.
На восьмой день она влюбилась. Поняла это внезапно: он чинил розетку, стоя к ней спиной, и что-то бормотал себе под нос про перегоревшие провода, а Рита смотрела на его широкую спину и чувствовала, как внутри разрастается горячая нежность. Она одёрнула себя: «Куда ты лезешь, дура? Только из одной истории вылезла!» Но одёргивать было поздно.
К концу второй недели Рита чувствовала себя другим человеком. Она больше не вздрагивала от телефонных звонков, не просыпалась в холодном поту, думая, что Толя стоит за дверью. Она купила новое платье – не потому, что старое износилось, а просто захотелось обновки. И однажды утром, глядя на себя в зеркало, сказала вслух:
– Я выхожу на работу. Хватит прятаться.
Герман, услышав это, поднял голову.
– Уверена?
– Да. Я не могу всю жизнь его бояться. Я справлюсь.
– Я тебя встречу после смены, – сказал он просто, и это «встречу» было лучше любого признания в любви.
Она отработала смену легко, будто крылья за плечами выросли. А вечером Герман, как и обещал, ждал её у служебного входа.
– Ну как?
– Отлично, – улыбнулась Рита. – Я чувствую себя сильной. Такой сильной, как никогда.
И тут она сделала то, чего сама не ожидала: встала на цыпочки и поцеловала его в щёку. Герман моргнул, покраснел под бородой и сказал:
– Может, зайдём куда-нибудь? Не в бар. В нормальное место.
– Ты меня на свидание зовёшь, что ли?
– Ну… да.
Рита засмеялась. Смех разлетелся по вечерней улице, вспугнул голубей и почему-то напомнил ей детство.
– Признавайся, ты же уже давно хотел пригласить меня на свидание? Ещё когда я с Толей в бар приходила, да?
Герман удивлённо поднял брови.
– В баре? Когда ты с ним была?
– Ну да. Ты же поэтому мне помогаешь, да? Я всё поняла.
Он хотел что-то сказать, но промолчал. Только улыбнулся, и они пошли по улице – рядом, плечом к плечу. Впервые за долгое время Рите казалось, что она идёт в правильном направлении.
Встреча с Толей произошла через неделю, когда Герман снова встречал её после смены, и она совсем расслабилась, не думала уже про Толю.
Он стоял, прислонившись к облупленной стене, и курил. Когда Рита и Герман появились из-за угла, Толя медленно затушил сигарету о подошву и расплылся в улыбке – той самой, которую Рита когда-то считала обаятельной, а теперь видела в ней только оскал.
– Ну привет, – сказал он, растягивая слова. – А я всё думаю, куда это моя невеста пропала. Оказывается, ты её увёл, Герочка.
Рита замерла. В висках застучало.
– Я тебе не невеста, – сказала она тихо, но голос предательски дрогнул. – Ты мне никто.
– Да ладно тебе, Рит, – он шагнул ближе, и от него пахло тем же одеколоном, что и всегда. – Ну погорячился я. Ну наврал. С кем не бывает? Ты же меня любишь. Я знаю, что любишь. Пойдём домой.
– Она с тобой никуда не пойдёт, – голос Германа прозвучал ровно, но в нём появилась сталь, которой Рита раньше не слышала.
Толя перевёл взгляд на него и вдруг засмеялся. Смех был нехороший, каркающий, совсем не тот, которым смеются над шуткой.
– Ой, да брось! – он хлопнул себя по колену. – Герочка-спасатель. Пытаешься спасти очередную бедняжку? Сестру спасти не смог, так думаешь – эту спасёшь, и бог тебя простит?
Воздух стал плотным, как вода. Рита увидела, как лицо Германа побелело. Он ничего не ответил. Просто шагнул вперёд и ударил Толю в челюсть.
Толя пошатнулся, но устоял, и через секунду они уже катились по асфальту – два взрослых мужчины, рычащих, как звери. Рита закричала, бросилась к ним, пытаясь растащить, но куда там – её будто не существовало. Толя бил расчётливо и подло, целясь в бровь, в горло, а Герман просто молотил, вкладывая в каждый удар что-то очень старое и очень тёмное.
– Хватит! – она, наконец, вклинилась между ними. – Прекратите! Вы оба!
Они замерли, тяжело дыша. Толя поднялся первым, отряхнул куртку, сплюнул на землю.
– Спроси у своего спасателя, – бросил он Рите с кривой усмешкой, – как он сестру не уберёг. Ксюша, кажется, звали? Хорошая девка была. Жаль только, что влюбилась не в того. А Герман всё проспал. Всё проворонил. И теперь пытается заслужить прощение. Ты, Рита, у него вроде индульгенции.
Он развернулся и пошёл прочь, закуривая на ходу. Рита смотрела ему вслед, потом перевела взгляд на Германа. Он сидел на земле, привалившись спиной к стене.
– О чём он говорил? – тихо спросила Рита. – Какая сестра? Какая индульгенция?
Он молчал. Она присела рядом, взяла его за подбородок, заставила посмотреть на себя.
– Герман. Что он имел в виду? Вы знакомы?
– Да, – голос был хриплый, будто он сорвал его. – Мы учились вместе. На одном курсе. Ещё до того, как его отчислили.
– Ты знал Толю? Ты знал его всё это время?
– Знал.
– И ты мне не сказал?
– Я думал, так будет лучше.
– Лучше? – Рита вскочила. В ней закипала злость, смешанная с обидой и чем-то похожим на страх. – Ты знал, кто он такой, и молчал? И про сестру… У тебя есть сестра?
Герман закрыл глаза и откинул голову назад, ударившись затылком о стену.
– Была, – сказал он наконец. – Ксюша. Младшая сестра. Она была очень доверчивая. Очень светлая. Влюбилась в одного парня на четвёртом курсе. А он оказался как Толя твой. Красивые слова, обещания, а потом – унижения, ложь, измены. Она пыталась уйти от него. Не смогла. А я не смог помочь. Думал, она справится. Думал, ей просто нужно время. А она... Когда я нашёл её, было уже поздно.
Он замолчал. Тишина повисла между ними такая глубокая и страшная, что Рита боялась дышать.
– И ты решил, что можешь спасти меня, – прошептала она. – Как будто я – это она. Как будто я могу искупить то, что ты не сделал для неё.
– Нет, – он поднял на неё глаза, и в них было столько боли, что Риту качнуло. – Я не думал, что ты – это она. Я просто не хотел снова опоздать. Не хотел снова стоять и смотреть, как человек исчезает. Это не из-за чувства вины. Или не только из-за него.
– А из-за чего ещё?
Он не ответил, отвёл взгляд, и Рита вдруг всё поняла. Он не отвечал не потому, что сказать было нечего. А потому, что правда была слишком простой и слишком страшной одновременно. Никакой любви. Никакого «увидел в баре и пропал». Только вина. Только старый незаживший рубец.
– Значит, ты вовсе не влюблён в меня? – спросила она, и голос предательски ломался, как тонкий лёд. – Ты просто пытаешься спасти? Просто реабилитация? Терапия?
Он снова промолчал.
И в этом молчании было всё.
– Понятно, – сказала Рита и вдруг почувствовала, какая же она на самом деле глупая. Толя был прав. Она правда глупая. Настолько, что приняла чувство вины за любовь. Настолько, что поверила: её можно полюбить. Просто так. Не за что-то. Не в качестве благотворительности.
Она отступила на шаг.
– Рита, подожди…
– Не надо. Не надо больше ничего говорить. Ты очень хороший человек, Герман. Ты помог мне. Спасибо тебе. Но я не хочу быть твоим искуплением.
Она развернулась и пошла прочь, и каждый шаг отдавался глухим колоколом где-то в солнечном сплетении. Она ждала, что он окликнет. Ждала, что он побежит следом. Что скажет: «Нет, ты неправа, ты мне нужна не поэтому».
Но он не окликнул.
А впереди была улица, вечер, неоновые огни витрин и полная, абсолютная неизвестность. Рита остановилась на перекрёстке, и до неё дошло: идти ей некуда. Совсем. К Толе нельзя. К Герману – теперь тоже нельзя. Родителей нет. Близких подруг, чтобы попроситься на ночлег, – она растеряла их за те два года, что была с Толей, потому что ему не нравился никто из её окружения. Денег на гостиницу хватит дня на три, не больше.
Она стояла на углу, ветер трепал волосы, а по щекам текли злые, бессильные слёзы. Она сама не знала, от чего плачет: оттого что Герман её не любит, оттого что Толя оказался чудовищем, или оттого, что жизнь снова рассыпалась в пыль, как только она поверила, будто всё налаживается.
Телефон в кармане зажужжал. Сообщение от Толи: «Я всё ещё жду тебя дома, глупенькая. Куда ты пойдёшь? Кому ты нужна? Только мне».
Она вытерла глаза, выключила телефон и медленно побрела в сторону вокзала – просто потому, что вокзалы всегда открыты, там тепло и можно спрятаться среди чужих спешащих людей. Можно притвориться, что ты тоже куда-то едешь. Что у тебя есть цель.
Она почти дошла до автобусной остановки, когда сзади раздались торопливые шаги. Рита обернулась. Но это была не та фигура, которую она боялась или ждала. Это была начальница, Елена Игоревна, с пакетом из продуктового.
– Рита? Ты чего здесь делаешь?
– Я просто гуляю, – прошептала Рита.
– Ну да, ну да, – начальница оглядела её заплаканное лицо, разбитые коленки (оказывается, Рита упала, когда разнимала дерущихся, даже не заметила), и вдруг сказала то, чего Рита меньше всего ожидала. – Пошли ко мне. У меня раскладушка есть. Не дело это – гулять в таком виде.
И Рита, у которой не осталось сил сопротивляться, пошла за ней, думая только об одном: как странно устроена жизнь. Иногда помощь приходит оттуда, откуда совсем не ждёшь. Но от этого она не перестаёт быть помощью. Просто не любовью. А жаль.
Елена Игоревна жила в небольшой двушке на пятом этаже, без лифта. Пока они поднимались, начальница молчала, и Рита была благодарна за эту передышку.
– Мой руки и садись за стол, – скомандовала Елена Игоревна тоном, не терпящим возражений. – Буду тебя кормить.
Через десять минут перед Ритой стояла тарелка дымящихся щей и тарелочка с пирожками. Она не думала, что голодна, но, когда поднесла ложку ко рту, поняла, что ужасно проголодалась.
– А теперь рассказывай, – Елена Игоревна села напротив, подпёрла подбородок рукой и приготовилась слушать. – Что стряслось?
Рита рассказывала долго, сбивчиво, иногда замолкая, чтобы проглотить слёзы. Она рассказала всё: про Толю, про ложь о родителях, про квартиру, за которую платила пополам, хотя она была его собственная, про унижения, замаскированные под заботу. Про бар, где она напилась. Про Германа, который подобрал её, пьяную и жалкую, дал крышу, еду, покой. Про то, как она сама придумала, что он влюблён, как поверила в эту сказку. Про драку у подъезда. Про сестру Германа. Про то, что она, Рита, – не любимая женщина, а всего лишь попытка исправить прошлое.
– И теперь я не знаю, куда идти, – закончила она. – К Толе – не могу. К Герману – не хочу. Понимаете?
Елена Игоревна долго молчала, барабаня пальцами по столу. Потом встала, налила себе чаю, сделала глоток и вдруг сказала:
– Ну и дура ты, Рита. Извини, конечно, но дура.
Рита опешила.
– Вы о чём?
– Да, у парня травма. Да, он хочет тебе помочь, потому что когда-то не помог сестре. Но ты хоть на секунду задумалась, почему он выбрал именно тебя? Почему не помог какой-нибудь другой пьяной девице в баре? Они туда толпами ходят, поверь мне, мой муж в молодости в баре работал. Думаешь, он всех домой таскал? Всем платья стирал? Всем яичницу по утрам готовил?
Рита молчала.
– То-то же, – Елена Игоревна удовлетворённо кивнула. – А теперь послушай историю. Когда я училась в десятом классе, к нам перевели мальчика из другой школы. Звали его Валера. Маленький, щуплый, в очках, заикался, когда волновался. Его сразу начали травить. Деньги отбирали, рюкзак в женском туалете прятали, один раз вообще портфель в окно выкинули с третьего этажа. А я смотрела на это и думала: «Бедный парень, надо бы помочь». Но боялась. Потому что травили его как раз мои одноклассники, и я трусила. Думала: вдруг и меня заодно?
– И что вы сделали? – спросила Рита.
– Сначала ничего. Пока однажды не увидела, как его бьют за школой, вчетвером. И что-то во мне щёлкнуло. Я схватила палку и побежала на них. Орала что-то, махала этой палкой, наверное, выглядела как сумасшедшая. Но они испугались и убежали. А Валера сидел на земле, разбитый, и смотрел на меня как на чудо.
Она замолчала, улыбаясь каким-то своим мыслям.
– И что дальше?
– А дальше я стала его защищать. Ходила с ним до дома, следила, чтобы не обижали, помогала с уроками. Я делала это просто потому, что хотела помочь. Никакой любви не было. Мне просто было его жалко, понимаешь? А потом я как-то посмотрела на него – он стихи мне читал, свои собственные, – и вдруг поняла, что не могу без него. Что он мне нужен. Не для того, чтобы спасать, а просто нужен. Как воздух.
– И что? – прошептала Рита.
– Что-что. Уже тридцать пять лет вместе. Двое детей, внучка на подходе. И я до сих пор люблю его так, что иногда самой страшно становится. А началось всё с того, что я просто хотела помочь заикающемуся мальчику с палкой наперевес.
– Я не знаю, что делать, – прошептала Рита. – Мне страшно. Вдруг я опять всё неправильно пойму?
– А ты не понимай. Ты просто дай шанс. Себе и ему. Не кидайся в омут с головой, но и не убегай. Поживи пока у меня, отоспись, приди в себя. А там видно будет.
Рита кивнула. Елена Игоревна постелила ей на раскладушке в гостиной, принесла тёплое одеяло и выключила свет. Но сон не шёл. Рита лежала в темноте и думала о Германе. О том, как он готовил ей яичницу, как сказал «я тебя встречу после смены», и в этих простых словах было больше заботы, чем во всех Толиных клятвах. Она думала и не знала, что ей делать дальше.
Прошло два дня. Рита вышла на работу, старалась улыбаться покупательницам, но взгляд то и дело соскальзывал к входной двери. Толя не появлялся – может, понял, что проиграл, а может, набирался сил для следующего раунда. Герман не звонил. И это молчание было тяжелее всего.
На третий день, когда она перебирала новые поступления в подсобке, к ней заглянула Милена.
– Рит, там к тебе пришли.
Сердце ухнуло. Толя? Неужели опять?
Она вышла в зал и увидела Германа. Он стоял у входа, переминаясь с ноги на ногу, в руке – небольшой букет жёлтых хризантем. На скуле красовался синяк, губа всё ещё была разбита, но глаза смотрели прямо, с той самой спокойной уверенностью, которую она так полюбила.
– Привет, – сказал он. – Можно с тобой поговорить?
– Говори.
Он обвёл взглядом зал с покупательницами и продавщицами, которые тут же сделали вид, что очень заняты.
– Только не здесь. У тебя когда перерыв?
– Через час.
– Я подожду.
Она хотела сказать «не надо», но слова застряли в горле. Он уже развернулся и вышел на улицу.
Час тянулся бесконечно. Когда Рита, наконец, вышла, Герман увидел её и шагнул вперёд.
– Рита, я пришёл, потому что не могу так. Я должен тебе всё объяснить. Не здесь. Давай отойдём куда-нибудь? Пожалуйста.
Она кивнула. И они пошли по улице в сторону парка, где мокрые листья липли к асфальту, а небо было серым, но уже начинало светлеть. Рита искоса смотрела на Германа, на его разбитое лицо, на то, как он сжимает несчастный букет, и думала: «Может, Елена Игоревна права. Может, стоит дать нам шанс».
Герман долго молчал, вертя в руках букет. Хризантемы совсем поникли, но он всё равно протянул их Рите.
– Это тебе.
– Спасибо, – она взяла цветы и положила на колени. Жёлтые лепестки чуть вздрагивали от её дыхания.
– Я не умею говорить красиво, – начал он и осёкся. Потом вдохнул, как перед прыжком в воду, и продолжил. – Когда ты напилась в баре и всё мне рассказала, я правда просто хотел помочь. Увидел тебя и подумал: вот ещё одна девочка, которая попала в лапы к мерзавцу и не знает, как выбраться. И я решил: я должен помочь.
Рита кивнула, не поднимая глаз.
– Я думал, что делаю это ради Ксюши. Что если я спасу тебя, то мне станет легче. Что я смогу простить себя за то, что не уберёг её. Понимаешь?
– Понимаю, – тихо сказала она.
– Но потом… – он запнулся. – Я влюбился в тебя не тогда, когда увидел в баре. Я влюбился в тебя, когда ты спала на моём диване и бормотала во сне что-то про лаванду. Когда ты ела мою яичницу и смеялась над историей про хорька. Когда ты сказала: «Я чувствую себя сильной» – и поцеловала меня в щёку. Я влюблялся в тебя каждый день по чуть-чуть, сам того не замечая, а когда Толя ударил меня и сказал про Ксюшу, я понял, что мне страшно. Страшно не за себя. Страшно тебя потерять.
Он замолчал. Рита слышала, как бьётся его сердце – или, может быть, это её собственное сердце колотилось так громко.
– Я не спасаю себя от чувства вины, Рита. Уже нет. Я не представляю свою жизнь без тебя. Прошу, дай мне шанс. Один шанс. И я не подведу.
Она смотрела на него – на разбитую губу, на синяк, расцветающий лиловым на скуле. И вдруг стало легко, как будто что-то внутри, долго сжатое в тугой узел, наконец разжалось.
– Ладно, – сказала она и улыбнулась.
– Что «ладно»?
– Ладно, давай попробуем.
Она протянула ему руку – ладонью вверх, открытую, тёплую. Он посмотрел на неё недоверчиво, потом осторожно, будто боясь спугнуть, накрыл её ладонь своей.
– Правда? – переспросил он.
– Правда. Но с одним условием.
– Каким?
– Больше никаких тайн. Никакого молчания. Ты рассказываешь мне всё, даже если тебе страшно. Даже если думаешь, что мне будет больно. Договорились?
– Договорились, – выдохнул он.
И улыбнулся – впервые за долгое время, открыто, светло. Жёлтые хризантемы на коленях у Риты дрогнули от порыва ветра, и один лепесток оторвался, полетел над дорожкой, но ни она, ни он этого не заметили.
Они сидели на скамейке в старом парке, держась за руки, и молчали. Молчание было не неловким, а наполненным – как воздух перед грозой, когда всё замирает в ожидании дождя. Где-то вдалеке снова залаяла собака. Прошуршала машина по мокрой дороге. Жизнь продолжалась…