Наслушался я за последний десяток лет литературных роликов Прилепина, Дмитрия Быкова (признан иностранным агентом) и книгоблогеров попроще. Заинтересовался из-за них советской классикой. Читать её начал. Начитался. Ну как начитался? Можно сказать, я только к ней приступил. Наверняка любая абитуриентка филфака в свои 16 лет больше меня в ней начитана, потому что ей оно надо для поступления. А я пока даже школьную программу ниасилил.
И вот читаю я, читаю, и начинает мысль формироваться. Возможно, не моя, а частично наведённая тем же Прилепиным, который от советской классики в полном восторге. От когнитивных искажений спасенья в мире нет. Но мысль, моя ли, чужая ли, всё равно вертится: СОВЕТСКАЯ КЛАССИКА НЕ ТАК ПЛОХА, КАК Я ОЖИДАЛ. Для кого-то, может, это вовсе и не открытие. Но для меня, воспитанного в эпоху перестройки стаей диких средств массовой информации, это каждый раз удивительно.
Ожидания мои выросли на уроках литературы в советской ещё школе, от которых я потом ещё лет десять к серьёзной литературе не приступал. Они укрепились на критике времён перестройки, когда умолчания и намёки стали признаком трусости. Их облекли в железобетон воспоминания позднесоветских мэтров, которые в конце перестройки и пару лет после рассказывали о том, как им было хреново в советские времена. Никто из них тогда не врал! Всем действительно хреново было. Их, любимых и читаемых, действительно мало издавали. А издавали ту самую советскую классику. Произведения трижды лауреатов с вершин союзно-писательской иерархии.
Не могу сказать, что я не читал вообще ничего, кроме приключений, фантастики и научпопа. Что-то всё-таки я читал и из программы. Но не когда это по программе требовалось, а когда я сам хотел. «Мать» Горького и «Пётр Первый» Толстого, например. И мне обе книжки весьма понравились. Потом, правда, оказалось, что их из школьной программы выкинули. Это тоже пошло не на пользу всему, что там осталось.
И ныне, сбираясь открыть любую советскую классику, предвкушаю я тяжкий труд продирания чрез дебри канцелярита, повестки, штампов, официоза, трусости и самовлюблённости. А нахожу вполне вменяемое произведение со своей внутренней логикой, которое можно было и в школе осилить. Иногда оно даже оказывается смелее более свежих произведений. Особенно если его за тебя читают. В последнее время я и буквы понемногу вспомнил, и даже с бумаги читать заново научился. Но когда у тебя есть одновременно и аудиоверсия, и файл с возможностью мгновенно находить нужные цитаты, это в разы удобнее.
Итак, я убедился, что раньше было лучше (моих заблуждений). Но откуда тогда взялось общее мнение о тупости и нечитаемости большой и серьёзной советской литературы? Версия современной официальной идеологии — «наклеветали злые вражины». Если бы мне было 16, я бы поверил. Но мне 50. Я на пятёрку сочинение о стихе Маяковского «Ленин и Партия» написал таким отборным новоязом, что до сих пор передёргивает! В те времена, когда меня затошнило от школьной программы, я слышал про народных и заслуженных деятелей литературы только хорошее!
До моего рождения отношение к советским классикам было получше. Молодёжь времён шестого фестиваля (1957) реально читала и обсуждала то, от чего во время двенадцатого (1985) воротила носы. Я это и по старым газетам видел, и по всяким сайтам с письмами-дневниками, и даже по прилепинской биографии Шолохова.
Почему же в поздние советские времена мало кто читал великую советскую литературу? Да и теперь, несмотря на культ счастливого советского детства, народ предпочитает читать о советской эпохе в произведениях авторов, не заставших её.
Первое объяснение — молодость. Для того, чтобы понять классику, нужен жизненный опыт. Объяснение логичное, но недостаточное.
Сразу после войны и во время оттепели молодёжи было много. Гораздо больше в процентном отношении, чем взрослых. И они от советской классики фанатели не хуже, чем от приключений. Собственно, это при них уже сформировался пантеон — какие-то довоенные звёзды отошли в тень, а оставшиеся писатели закрепились лет на сорок.
С другой стороны, каких-то реальных критериев популярности у меня нет. Сам я тоже не могу судить о тех временах.
В биографии Шолохова говорится, что у него только зарубежные тиражи в сумме до 18 миллионов дошли к шестидесятым. А всего (данные от гугловского ИИ) — 105 миллионов на 2025 год. Раз уж его так активно в мире читали, не из-под палки, это жжжж неспроста.
Есть и совсем аномалии. Евгений Фёдоров. В школьной программе его не было. Умер в 1961. А «Каменный пояс» попал в макулатурную серию, издан в 1988 году — 4 книги тиражом 1,5 млн. За него надо было 80 кг сдать, и ведь сдавали. Один писатель 2 млн деревьев условно спас. И книжку эту я тогда прочитал.
***
Возможно, это просто совпадение (или вовсе моя выдумка), но терять популярность советские классики стали, как мне кажется, ближе к последней трети шестидесятых, параллельно с концом оттепели. С 1963 по 1966 советские классики были топ-1. А к моменту запуска макулатурной серии (к 1974) их уже почти никому (кроме студентов филфака) не нужно было.
Гугловский анализатор частоты упоминания слов в корпусе текстов — не совсем хороший критерий, но даже по упоминаниям в англоязычной литературе советские классики начинают проседать после 1974 (хотя некоторые ещё живы). Исключение — Катаев (видимо из-за срача с диссидентами).
По русскому корпусу картинка не такая отчётливая, но какое-то падение упоминаемости всё равно почти у всех есть.
(Маяковский там топ-0, с ним весь график в линию уходит)
Попробую поразвивать дальше мысль про советских классиков.
Когда классики ещё не были классиками, а толкались в редакции газеты «Гудок» или журнала «Октябрь», новые книги были чем-то авангардным, экспериментальным. До формирования Союза Писателей даже жёстких правил не было как и о чём писать. Главное не сильно наступать на мозоль актуальным вождям (но если ты Горький, Булгаков или Шолохов, то можно).
Паустовский в третьем томе воспоминаний пишет, что поначалу очень мало было чего-то нового, повествующего о сегодняшнем дне. Каждая книга о первой мировой и революции воспринималась как откровение.
Такое положение сохранялось до выхода советской литературы на поток. «Огонь» Барбюса (1916) воспринимался как самое первое произведение об империалистической войне. «Два мира» Зазубрина, первый роман о гражданской, были в 1921 как «Поколение П» в 1999. И примерно так же воспринимались «Чапаев»(1923), «Цемент» Гладкова (1925), «Разгром» Фадеева (1926) и всё остальное. Каждая книга была первой, открывала какой-то новый пласт жизни.
А потом на них стали ориентироваться. Видя успех первопроходцев, остальные вольно или невольно писали то же о том же. Кто-то получше, кто-то похуже. Объёмы росли, штампы нарабатывались.
Кто и когда их читал?
В двадцатых пролетариат с крестьянством был ещё не особо грамотными, так что поначалу читателями классиков были такие же, как они, гимназисты, каким-то образом пережившие войну и революцию. Для гимназистов каждая книга была открытием, а для тех, кто только что научился грамоте — откровением.
В тридцатых, уже после создания Союза Писателей и успехов всеобуча, спрос на книги резко возрос. До революции печатали не так много, после стали печататься действительно массовые тиражи (хотя до семидесятых-восьмидесятых им далеко). Бумага, опять-таки, появилась своя после индустриализации (до того хватало только столицам, и ту приходилось закупать). Так что любой пишущий был обречён на успех. А вот наступать на мозоли властям стало опаснее (остался один Шолохов, который как-то чувствовал, на чьи именно мозоли дозволено наступить). К тому же, каждая книга проходила максимально жёсткий контроль на входе. Любому мастеру приходилось отбиваться от десятков весьма влиятельных Латунских и Берлиозов.
К сороковым собрался звёздный состав классиков, и это всё были действительно матёрые человечищи. Война несколько его проредила, но мёртвый классик и властям, и издателям выгоднее живого, так что их издание продолжалось. Параллельно с этим росло поколение детей войны, для которых чтение было привычным (и единственным постоянно доступным) развлечением. И, одновременно, общественно-одобряемым занятием. Безделье строго порицалось. Но если ты читаешь или куришь, ты не бездельничаешь! Читали в бомбоубежищах, в транспорте, в очереди, дома и на работе.
Звёздный состав классиков, несмотря на то, что им, ровесникам века, уже не двадцать, создал первые книги о войне. Гениальные и эпические. Ими зачитывались и те, кто войну пережил, и дети войны. Каждый из поколения Войновича, Аксенова, Высоцкого, Довлатова и Ерофеева «нужные книжки в детстве читал». И, опять-таки, за мэтрами пошли эпигоны. Хорошие (как Даниил Гранин и Борис Васильев) и не очень (как однотипные авторы «Библиотеки журнала Советский Воин» с полки в саду на Кезе, коих я пытался читать в раннем детстве).
Но среди классиков не нашлось почти никого, кто заметил бы племя младое, незнакомое, и, в гроб сходя, благословил. Да и в гроб они не очень-то стремились. В руководстве Союза Писателей сидели те же люди. В двадцатых им было двадцать, в сороковых сорок, а в шестидесятых шестьдесят. И тематика у них была та же. Первая мировая, революция, коллективизация, индустриализация, вторая мировая. Пять великих тем. Пять переломных моментов*. Дальше — непонятно, сложно, опасно. Дальше начинается современность. Ветераны разоблачительных кампаний двадцатых-тридцатых и начала пятидесятых боялись потерять тиражи, квартиры, дачи, санатории и безлимитные зарубежные поездки. Не вот прям боялись. Нет, они просто водили дружбу с генсеками и высшим руководством и не желали её предавать. Они всего добились и больше ничего не хотели. Только писать спокойно, разрабатывать любимую тему. Я ещё не читал Георгия Маркова и Константина Федина, но уверен, что писали они очень даже неплохо. Да и Леонов, хоть и переписывал «Пирамиду» семьдесят лет подряд, ни одного дня, по-моему, зря не потратил.
___
* К ним пытались добавить новый производственный роман. «Искатели» Гранина, «Оболочка разума» Тарасова и многие другие вещи становились на какое-то время культовыми, но не становились откровением. А большинство лауреатов премии Ленинского Комсомола сразу шли в макулатуру для обмена на мушкетёров и марсиан.
Однако путь в боллитру получали те, кто был таким же бесконфликтным и писал то же и о том же. И однотипных текстов становилось всё больше. А если ты уже читал десяток книг о гражданской, «Чапаев» — не откровение.
Новинок мэтры не хотели ни в чём. Они уже твист и чарльстон не понимали, а тут рок какой-то. Они видели, что всё уже хорошо — построен некрасовский рай, в котором у каждого есть водка и солёный огурец, и любое изменение (справедливо) считали направленным на разрушение этого рая.
И в шестидесятых что-то новое, рассказывающее о сегодняшнем дне, появлялось уже не в произведениях членов Союза Писателей и не на страницах новых произведений школьных классиков, а в жанрах, которые считались второстепенными, — в сатире, приключениях, фантастике, в шпионских и исторических романах. Ефремов и Стругацкие гремели на всю страну, Исторические романы местных краеведов становились дефицитом в день выхода. Появились Пикуль и Семёнов. Из старого ценили юмор. За зубастость. Зощенко, Ильфа и Петрова читали как не в себя, «Мастера и Маргариту»** в журнале «Москва» напечатали, да и у менее известных сатириков в те годы стали выходить переиздания.
___
** В то время M&M воспринимались как сатира. И я до сих пор того же мнения. Пилатовщина — это книга Мастера, а не Булгакова! Бегемот форевер! Ударим передовым советским примусом по рели... [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]
Школьники шестидесятых-семидесятых, в отличие от детей войны, с детства уже росли среди огромного количества личных книг. У бабушек-дедушек, пап-мам и прочих других родственников хоть полка книг, да была. В основном — не очень хорошего качества. И в основном — эксплуатирующие пять великих тем. И они молодым надоели.
Постепенно школьная классика стала в обществах книголюбов «книгой в нагрузку» (ну у вас же есть дети-внуки, возьмите, им пригодится). Её брали и ставили на полку, чтобы открыть один раз — когда будут проходить по программе. Младшее поколение, видя отношение старших, не проявляло никакого интереса к школьной программе и не очень-то стремилось читать из-под палки. Ну и когда за книгой не надо в библиотеку идти и ждать, пока её другие отдадут, тоже интерес падает. Классика не могла конкурировать с приключениями и фантастикой среди молодых читателей и больше не вызывала интереса у взрослых. Те же, кто, прочитав классику вовремя, знал о том, что она крутая, были уже стариками, которых никто не слушает.
При этом Союз Писателей сначала не замечал этого: любой тираж всё равно расходился. И по библиотекам, которых становилось всё больше, и по полкам, оставленным на потом. Потом массолит стал активно сопротивляться, проявляя (в глазах молодёжи) все признаки старческого слабоумия. Кидались на рандомных безобидных авторов и делали им имя во внешнем мире. Раздули турбонасосом Солженицына, обидели Войновича (написали в норку), заблокировали Гранина (потому что низя)... В общем, хотели борьбы хорошего с лучшим, а занялись массовым производством диссидентов.
Вот как-то так. Всё вышеизложенное — моё личное гнусное клеветническое измышление. Прошу всерьёз не воспринимать.
А теперь — зацепка. В прилепинской биографии Шолохова упоминается книга «Чего же ты хочешь» Кочетова, в которой, вроде бы, как раз расписаны претензии стариков-мэтров, топящих за укрепление советских устоев, к дурацкой молодёжи, которая своим стиляжеством скрепы шатает. Книгу, по Прилепину, высоко ценил Шолохов, а молодёжь над нею ржала.
Куда могла пойти боллитра, да не захотела?
Новые великие темы старых мастеров либо не привлекали, либо были опасны.
Репрессии. По прилепинской биографии, Шолохов предлагал Брежневу вместо того, чтобы Солженицына раздувать, найти кого-то, кто напишет лучше. Про отношения Шолохова с Граниным я ничего не знаю. Гранин Шолохова очень уважал. Но великим Гранин стал уже после смерти Шолохова. И он как раз проходит по критерию. Но вот не срослось.
Большая стройка, восстановление после разрухи. Тут нишу занял сам Брежнев с повестью «Возрождение». Видимо, никто не хотел с ним конкурировать. Может, что и писали, но шедевров я не знаю пока.
Космос. Тоже почему-то не привлекал больших писателей. Видимо, они относили космос к фантастике по привычке, а фантастику — к книгам для юношества. В результате так ничего о космосе и не написано.«Дорога в космос» Гагарина — зубодробительный канцелярит, воспоминания других космонавтов не лучше. А что происходит на земле, — обслуживание и бытовуха, было засекречено.
Деревенская проза. Это уже самая поздняя часть советской литературы. Началась уже когда СССР заканчивался. Старики из Союза Писателей на деревенщиков смотрели с любовью (тема-то им близкая), но в руководство не пускали. Распутин, Астафьев и Шукшин могли бы создать новую школьную классику. Однако деревня, о гибели которой они писали, взяла и погибла. В классики их не успели записать, но в «Роман-газете» и журналах печатали охотно. Заметила их тогда только гнилая интеллигенция. Она же сумела пронести память о том, что были такие, и начать их переиздание в эпоху гламура. «Прощание с Матёрой» и «Царь-рыба» — этошЫдевры. Особенно финал «Рыбы», «Сон о белых горах». Если нет времени, «Сон» можно читать как отдельную повесть, там связки с предыдущим сюжетом есть, но не принципиальные для понимания происходящего.
Успехи социализма. Это когда что-то строится, что-то изобретается. И если строится — так целыми городами, если уж что изобретается — так целыми научными направлениями. Опять-таки, начал Гранин с «Искателями» и «Иду на грозу». «Искатели» — это целое движение было, с гимном, журналами и телепередачами. Новая романтика расцвела в шестидесятых, но (согласно воспоминаниям авторов) была задушена стариками. Кто-то из авторов ушёл из боллитры в фантастику, кто-то спился. Даже о строительстве БАМа ни одного шедевра не вышло, хоть бы и по методичке О. Бендера. Зато в конце СССР на эту тему выходило много переводной литературы из соцстран — от Кубы до Вьетнама.
Садово-огородная тема и вообще быт простого человека. Прямое продолжение идеи о бесклассовом обществе и об отдыхе путём смены деятельности. Днём инженер изобретает, вечером копает, ночью унитаз починяет. Тут понятно почему — старикам не нравилось, что горожанин со своим огородом — это уже не пролетарий и не интеллигент, а кулак какой-то. Никакого, панимаишшшь, подвига — чистое стремление к наживе.
***
Аспект молодости глубже можно копнуть. Молодые не просто не доросли до старых книг. Они ещё и хотели уважения к собственной точке зрения. Того же, какое мэтры получали в свои двадцать.
А тут вышло так, что молодые видят стариков, которые что-то написали ещё до их рождения, и не дают писать тем, кто пишет что интересно молодым. Это, конечно, было далеко не так. Тот же Твардовский молодых авторов прямо за уши тянул, доводя до ума и до печати их первые рассказы. Но молодость бескомпромиссна.
К тому же, молодость наивна. И виноваты в этом сами мэтры. Получился конфликт беззубых и зубастых, причём каждая сторона беззубыми считает оппонентов, а зубастыми — союзников.
Старикам привычно терпеть прихоти властей и двойные стандарты (ну или десятерные, как получится). Они помнят очень опасные времена, когда каждый ходил под угрозой расстрела или отмены.
Молодёжь росла на нужных книгах, где всё правильно и справедливость так или иначе торжествует. Даже в том случае, когда все умерли. У молодых не было опыта гражданской, когда власть переходила из рук в руки и надо было приспосабливаться, не было опыта двадцатых, когда боролись партийные группировки. Они не знали неписанных законов взаимодействия с властями, потому что никто и никогда не удосужился их записать.
Первый конфликт с реальностью был для молодых писателей очень болезненным (и часто последним). Редактура? Произвол! Почему всяких там Шолоховых в «Правде» с продолжением с 31 декабря на 1 января печатают, а меня — нет??? В тридцатых классикам деваться некуда было: великая депрессия на дворе, бочки варенья и корзины печенья у буржуинов нет. Приходилось умирать или приспосабливаться. А в семидесятых за недовольными авторами шла охота у западных издателей. Кого не взяли в «Правду», мог попытаться попасть на BBC или в «Посев». У некоторых писателей получалось, остальные завидовали.
Молодые читатели «нужные книги в детстве читали». А что там? Революционер идёт против власти. Передовик идёт против бюрократии. Носитель прогрессивных идей идёт против традиций. Герой со штыком ведёт отряд в безнадёжный бой на пулемёты. Избранный против Империи — главный троп. Как только молодые читатели узнавали о том, что их любимого молодого писателя зажимают, классики из Союза Писателей автоматически получали звание замшелых пней на пути всего хорошего. И в результате — анекдот о том, что приходится «Войну и Мир» на машинке перепечатать, чтоб сын её прочитал.
Каждый _в_ _то_ _время_ считал, что лично ему дорогу не давали. Причём искренне считал, вроде бы.
Вот прочитает кто-нибудь в воспоминаниях Паустовского о том, как он в 20 лет газету издавать начал, и захочет так же. Ему тоже 20. Приходит он, скажем, в горком комсомола в 1970 году, и рассказывает о проекте своей газеты. Но на дворе не 1922 год. Ему честно пытаются сказать, что газеты у нас уже есть, всё в плане на пятилетку расписано и новых не предусмотрено. «Это что ж мне, ещё пять лет ждать, до самой старости?» — думает писатель. И садится за машинку.
Советские классики за 40 лет смогли построить то общество, о котором мечтали — без сословного разделения и голода, с весьма умеренным уровнем несправедливости и без страха перед будущим. Диссиденты сумели это сломать (хоть и не хотели), но не смогли вовремя решить, что же дальше. И следующие 40 лет только срачами друг с другом занимались.
Практически все «обиженные и оскорблённые» реализовались во время перестройки. Книжно-журнальный бум 1987-92 — это было золотое время для каждого, кто умеет связать два слова. А если ещё и предлог в нужное место поставил — так ты вообще гений словесности. Старые издания выходили огромными тиражами, новые издания организовывались, издатели и редакторы хватали вообще всё.
Трудно было потом. Когда денег ни у кого не осталось и книжки стали не нужны, доходы писателей резко упали. Но всё равно они были гораздо больше, чем сейчас. У меня в первой половине девяностых рассказы и статьи были основным заработком, хотя писал я мало и очень скверно. Особенно рассказы.
Но те писатели, которые дожили до 1997 и сохранили писучесть, потом и старое пристроить могли, и новое издать без особых проблем. Потому что у народа появились деньги, начали новые издательства появляться. В школьную классику попал один Солженицын, а дачу в Переделкине не дали никому. Но на жизнь у всех хватало. Особенно в эпоху гламура, когда глянцевые журналы принялись хорошо платить.
Реализоваться, то есть достичь чего-то большего, нежели просто издание своих текстов, — сумели Войнович, Сорокин и Лимонов.
Диссидентам резко поплохело сразу после перестройки, но не по экономическим причинам, а потому что они поняли, что СССР рухнул, а совок остался. Всё хорошее сломалось, а всё плохое осталось. А хотели наоборот.
Главзлодей Сан Саич после перестройки не токмо в школьные классики пролез, но и поучал власти, как им обустроить Россию. Так что мы сейчас живём в воплощённом бреду Солженицына, фактически. Дело вот в чём. Солженицын писал свои книги, не жалея чёрной краски. Нынешние историки, и не только консервативные, понимают, что он реальность ради красивого слова не жалел. Но вот современные имперцы, Сталина не заставшие, но Солженицына в молодости читавшие, реконструируют реальность именно по книгам Солженицына, потому что только такая реальность, с железным порядком и бессердечным жестоким царём в голове, им жутко нравится.
***
А теперь — глубины. Область ориссов, догадок и теорий заговора. «Чего же ты хочешь» Кочетова. Это книга, которая, согласно Прилепину, очень нравилась Шолохову. Вроде как, гимн консерватизма. Искренний, не по заказу написанный, пропагандистский роман.
Стиль там специфический. Много журналистских приёмов, свойственных, скорее, прессе военных лет и начала пятидесятых. Язык тоже двадцатилетней давности.
Кочетов (1912-1973) ровесникам века по привычке казался, вероятно, молодым. А молодёжи (детям войны, они же шестидесятники) — естественно, старпёром. Это объясняет покровительство Шолохова и неприятие среди читателей.
Но за 20 лет изменилось абсолютно всё. Даже сам Кочетов!
О сюжете — потом. Пока — о читателях.
Кто был читателем в 1969? В основном молодые!
Кем были молодые?
Слом традиционных общественных отношений произошёл в первые годы советской власти. Уничтожение церковного брака и традиционной семьи было одной из главной задач советской власти. Родители должны были стать свободными. Детей предполагалось воспитывать в детдомах (и это мнение сохранилось даже у ранних Стругацких и у Ефремова). Потом власть металась от полной сексуальной свободы начала двадцатых к викторианским ценностям начала пятидесятых. А в шестидесятых — наоборот, вернулись постоянные разветвлённые семьи из трёх поколений, свойственные дореволюционным мещанам и разночинцам. Почему? С одной стороны — всё успокоилось и больше не надо было бояться, что семью заберут из-за ошибки или оговорки одного человека. С другой — родственники стали ценным ресурсом: для улучшения жилищных условий можно было прописать их в маленькую квартиру и получить большую.
Молодёжь 1969 года — это мои родители и их политехская тусовка. Им как раз в районе 20 было всем.
Рождены ещё в послевоенной разрухе. Каждый всё умеет делать сам. А вот поколение дедушек и бабушек, идеал Кочетова, — не всё (они всю жизнь воевали и работали, к быту не очень приспособлены).
Рост благосостояния воспринимают как данность, но понимают, что они должны к этому сами руки приложить. Умеют работать — первые собственные заработанные деньги обычно получали ещё в школе.
Реальность, данная им в ощущениях, становилась лучше день ото дня. И, до какого-то момента, свободнее. В этом они похожи на детей перестройки, рождённых во второй половине восьмидесятых.
То есть читатели Кочетова — уже не дети войны (рождённые в тридцатых), которые трудились с детства и тащили на себе всё хозяйство, и не моё поколение (рождённое в семидесятых). Вот мы уже могли жить по принципу «мы маленькие дети, нам хочется гулять». А у молодёжи конца шестидесятых быт ещё был крайне трудоёмким.
Они сами свою жизнь строили следующие 20 лет (с 1969 до 1989). Для себя и для нас. Делая её удобнее, безопаснее, надёжнее.
Причём мы-то их помним уже взрослыми. А в старшем тусовочном возрасте они так же ходили по граблям, как любая молодёжь.
Идеалы — [образование] (как официальное, желательно высшее, так и бытовые профессиональные навыки — шитьё, стройка, готовка, ремонт), [туризм] (настоящий — по диким местам с палатками), [максимализм] (из которого мог следовать и переход в диссидентство при любой обиде) и [трудоголизм] (от зависания на работе по принципу «понедельник начинается в субботу» до наведения идеального порядка дома).
В их шестидесятых, как и в наших нулевых, вместо того, чтобы давить, власть предпочитала дать молодым выпустить пар и принести пользу. Устраивала для этого фестивали, КВН, стройотряды (где ещё и заработать на год можно было за лето).
В крупных городах — первые музыкальные и литературные тусовки. Как официальные КСП, КЛФ и общества книголюбов, так и возникающие независимо от партии и комсомола. Технические тусовки — радиолюбители, автолюбители и другие самоделкины, — появились ещё в первые годы советской власти, но испытывают небывалый рост.
Из всех форм добровольно-принудительного общего труда у горожан остались только картошка, субботники и шефская помощь. Где-то месяц в году (или больше) каждый бесплатно (сейчас бы сказали «за баллы социального статуса») пахал на государство.
***
А что там в романе? Он сразу начинается со штампов. Сын эмигрантов Сабуров, бывший эсэсовец Клауберг и два американских агента едут из Италии в Москву (формально как искусствоведы, но мы-то догадываемся). Едут не просто так, а со смыслом. Долго к этому готовятся, бросив виллы и кафедры.
И вот приехали злые шпиёны советское общество всячески разлагать — А ОНО УЖЕ! Весьма для меня оптимистично. Горжусь поколением родителей.
Кочетов видит современников совсем в ином свете. Для него это заблудшие и потерявшие ориентиры малые дети, изъясняющиеся непонятным сленгом и слушающие непонятную (он знает про Битлов, но считает, что они играют джаз) музыку. И неправильную. Кочетову не нравится ни одна советская реалия 1969 года. Ему не нравится ни один человек, живущий настоящим. В качестве положительных героев он изображает персонажей (в т.ч. молодых), которые в 1969 разговаривают как в 1949, а размышляют как в 1939. В послевоенном Союзе (если верить воспоминаниям Стейнбека, например... или письмам школьницы из пятидесятых, которые я публиковал в последних номерах МС) действительно так разговаривали (хотя размышляли всё-таки не так).
Писалась книга «Чего же ты хочешь» с явным замахом на позднего Салтыкова-Щедрина и всегдашнего Лескова. Книга должна была стать флагом для консерваторов-государственников.
Себя автор вписал в роман в роли супергероя — писателя Булатова, последнего носителя советских ценностей. Ещё один повод критикам поиздеваться, потому что писатель подан как очень популярный в стране и за рубежом, чьи романы разлетаются в день выхода. Вот знаете вы Кочетова? И я не знал, пока не узнал от Прилепина. А он был. И писал. И издавался за рубежом — в соцстранах. Но знали его больше в литературных кругах (он был редактором "Литературной газеты», «Октября», большой шишкой в СП).
«Чего же ты хочешь?» стал последним романом Кочетова. И первым действительно популярным (хотя не той популярности он хотел).
Конец я не угадал. Всё-таки Шестидесятые, с их любовью и оптимизмом, добрались и до самого замшелого сталиниста. Кончается книга как серия «Кота Леопольда». Половина злыдней угодили в яму, которую сами себе рыли, а те, кто в душе не очень злыдни были, под воздействием общения с писателем Булатовым раскаялись, перевоспитались и осознали превосходство советского строя. Даже эмигрант Сабуров, он же эсесовец Гофман, он же профессор Карадонна, главшпион в начале книги, и то вместо разложения помог одному колеблющемуся советскому юноше стать на советский путь, вовремя задав тот самый вопрос «Чего же ты хочешь?» Вотэтоповорот. Мимими. Честно — не ожидал. Началось со штампов — и я думал, что шпиёнов разоблачат комсомольцы. А тут вона как. I feel the power of love. Однозначно.
Ну и да — почему молодые резко перестали читать школьную классику, книга тоже объясняет. Потому что никому не нравится вот такое к себе отношение.
Период травли Кочетова (1969–73) замечательно совпал с периодом стремительного падения интереса к произведениям совклассиков. Совпадение.
Книга-то у него честная и хорошая вышла. Добрая даже. А его в начале семидесятых сделали символом замшелого консерватизма и до самоубийства довели.
***
Итог
Советская боллитра очень хороша. Особенно советская школьная классика. Её можно читать в школьном возрасте. Более того, раньше её действительно читали, а не проходили. Современное к ней отвращение возникло в начале эпохи застоя. Молодёжь за десять лет, с середины шестидесятых по середину семидесятых, перестала воспринимать советскую классику. Причины: молодёжь, будучи молодой, на короткое время, стала самой крупной частью общества и получила голос. Боллитра не хотела меняться, она хотела учить. Классики сначала нужными книжками» воспитали у молодых стремление «бороться и искать, найти и не сдаваться», а потом своим покровительственным отношением обнулили наработанный за десятилетия авторитет. Пока великие писатели разрабатывали великие темы, молодёжь открыла новые жанры, сказав большой литературе «поучайте ваших паучат». И переключилась пусть на менее великую, но близкую себе литературу. Советскую школьную классику всё ещё проходят в школе, но уже давно не читают. Слава молодёжи всех времён и народов.
Автор статьи — Александр Виноградов (aka Commander Хэлл), для «XX2 ВЕКа».
Вам также может быть интересно: