Глава 13 / Начало
Как Ганна и говорила, здесь невозможно заблудиться. Пойду прямо — вернусь к родильне, сверну направо — выйду к кладбищу. Надеюсь, и дорога налево скоро станет для меня доступной. «Налево пойдёшь — коня потеряешь, направо пойдёшь — жизнь отдашь». Или как там?..
В голове снова шевельнулась боль. Но какая-то неуверенная, будто крадущаяся. Может, потому что воспоминания не мои? Я попытался вызвать в памяти того маленького человечка, которого так явственно представил, когда готовил зелье. — и висок пронзило резкой болью. Я остановился, прикрыл глаза, давая себе передышку.
— Тебе плохо? Ты откуда такой? — услышал я мягкий, участливый голос. Мне захотелось слушать его ещё и ещё. Открыв глаза, я увидел на тропинке уставшую, неприметную женщину. Откуда она здесь взялась? Топ, вихляя всем задом, крутился у её ног. Значит, местная, и щенка подкармливала.
— Не про тебя ли Ганка рассказывала? Мол, ведьмак. А тебе, смотрю, и самому не очень хорошо? — Её уставшие глаза смотрели на меня с сочувствием. Я окинул женщину взглядом: тёмное, бесформенное платье висело на ней, как на вешалке, нечёсаные волосы были собраны в некое подобие гнезда на голове, грязные руки теребили замызганный пояс. Если бы её умыть да приодеть — первой красавицей в деревне была бы.
— Спасибо, всё в порядке, — приветливо улыбнулся я. — Просто голова болит.
— А изгваздался где так? — она кивнула на мои ноги. Блин, и каким же чумазым я ей сейчас кажусь? Хорошо, если взгляд не такой же измученный.
— В болоте, — махнул я рукой. Не объяснять же ей, что я только что упокоил мертвеца. — Давно не спишь?
— Так заметно? — горько усмехнулась она. — Двойня у меня. То зубы, то животы. Вот ходила, траву Тимофееву собирала. Ганна сказала, в водичку добавлять надо, зубки легче резаться будут.
— Ну да, облегчает, — согласился я. — А ты ещё наговор нашепчи. Запомнишь?
Женщина удивлённо подняла бровь, чуть склонила голову, готовясь слушать. Красивая женщина, мелькнуло у меня в голове. Я отогнал эту мысль и начал медленно читать:
— Как Луна на рост пошла, так и зубы прорезываться начали. Как Луна убывает, так и боль утихает. Когда бы зубки у малыша моего (имя) ни резались, боли не будет, болезнь мимо пройдёт, дитя моё обойдёт… Запомнила?
— Как будто, — проговорила она своим бархатистым голосом. Ещё раз улыбнулась, обошла меня по траве и неспешно двинулась к посёлку. Вот чёрт, я же имя не спросил! Ладно, у Ганны поинтересуюсь.
Топ ринулся было за женщиной, но резко остановился, едва не ткнувшись носом в землю, оглянулся на меня, подумал секунду и засеменил обратно.
— То-то, — потрепал я щенка за уши, — мой ты теперь. Привыкай.
— Фу, ведьмак, чего от тебя так воняет? — прогудел погостник, когда я остановился у его могилы.
— А ты разве запахи чувствуешь? — удивился я.
— Не, не слышу. Но вот пиявками от тебя так и несёт.
В моей голове тут же всплыло воспоминание: «Опять у мокриц был. Фу, весь дом рыбой провонял» Голова загудела, заныла. Я попытался отогнать эти мысли — сейчас головная боль совсем ни к чему.
— Сам-то чего морщишься? — поинтересовался погостник.
— Так, не обращай внимания, — отмахнулся я, прикидывая, как бы выведать у него, когда явится колдун.
Но погостник заговорил сам:
— Слушай, ведун, а ты сможешь колдуна наказать?
— Думаю, смогу, — затаив дыхание, ответил я. — Только увидеть бы его.
— А чего видеть? Сам сейчас придёт, — отозвался погостник и тут же поправился: — Наверное. Он и вчера обещал прийти, тело моё поднять. — Хозяин кладбища оживился, и мне почудилось, что он сейчас хлопнет меня по плечу. Но нет — погостник просто придвинулся ближе. — Хорошо, что вчера не пришёл. Я на тело своё много лет не глядел. Дай, думаю, приведу его в порядок, раз уж поднимать будут. А там и приводить-то нечего. Всё сгнило. А в чужое я не хочу. Его ещё искать надо… Не-ет, не хочу. — Он помотал головой. — Я ведь совсем беспомощным буду. А он точно придёт. Ему моё место на кладбище нужно — он мне сам говорил.
— Ну, раз придёт — буду ждать, — заверил я и не стал говорить, что только ради этого сюда и пришёл.
Погостник оказался любопытным:
— А ты вообще, зачем на кладбище пожаловал? — Он устроился рядом на поваленном дереве.
— Познакомиться, — быстро нашёлся я. — Я же ходящий близ смерти, мне положено погостнику дань уважения отдать.
— Ой, как приятно-то! — заулыбался довольный погостник. — Вот и познакомились. Только имя мне дать не успели — помер я. Слабеньким родился, не выжил. Тяжко родителям моим было. Тогда многие от облучения умирали. Сейчас уже легче. А тогда… И чего живым неймётся? Всё делят что-то, спорят. А что делить? Все переродимся, всё заново начнём. Ничего с собой на перерождение не утащишь. А если судьба такая, как у меня, — и перерождения не будет. Усну, как кладбище забросят, — и всё.
Он говорил об этом легко, будто его эта перспектива совсем не тревожила.
— Пришёл! — вдруг радостно объявил он. — Сам пришёл!
Я не сразу понял, о ком речь.
— Могилы осматривает, — проворчал погостник. — Заблудился, что ли? — Он заспешил к дальнему концу кладбища.
Я, быстро нашёптывая наговор на кошачье зрение, двинулся следом.
Я не понял, с чего Тамара решила, что это дух колдуна. Возможно, оттого, что колдун был неестественно худ — словно его только что выпустили из Бухенвальда. Но сейчас, вглядевшись, я понял: это была не просто худоба. Каждое ребро проступало сквозь серую, пергаментную кожу, натянутую на скелет, как на барабан. Ключицы торчали острыми костяными клиньями, а впалые щёки делали череп похожим на маску смерти. Глаза — мутные, с жёлтым налётом — казались стеклянными пуговицами, вставленными в глазницы, настолько они не соответствовали живому лицу. Он был живым мертвецом, ходячим скелетом, который забыл упасть.
А вот волк рядом с ним был мёртв по-настоящему. Но он не выглядел жалкой развалиной. Напротив — в этой гниющей туше таилась какая-то пугающая, неживая сила. Одна лапа, обнажившая почерневшие кости, цепко упиралась в землю, будто волк готовился к прыжку. Череп, почти полностью обглоданный, скалился в вечной усмешке, и в пустых глазницах теплился холодный, голодный огонь. От хвоста остались лишь клочья шерсти, но сам волк казался не рассыпающимся прахом, а напряжённой пружиной — в любой момент готовой разжаться. От него тянуло не просто тленом, а чем-то древним, злым, что не должно было подниматься из земли. Слабо верилось, что этот мертвец мог кого-то убить лишь одним рывком, — но глядя на то, как он скалится, я понимал: одного рывка здесь хватило бы за глаза.
Погостник двигался бесшумно, я старался не отставать, но под ногу попалась сухая ветка. Она хрустнула так громко, будто звук усилили втрое. Колдун резко обернулся и уставился прямо на меня — сквозь духа погостника. Он что, его не видит?
— Получилось! — одними губами произнёс колдун. — У меня получилось! — чуть громче добавил он и, запрокинув голову, заговорил с кладбищем, с могилами, с самой тьмой, что клубилась между крестов:
— Взываю к тебе, дух этого погоста! — голос его зазвенел металлом, но в нём прорезалась хриплая, надтреснутая нота. — Ты слышишь меня, старый костяк? Вставай! Я пришёл не просить — я пришёл требовать! Ты лежал здесь столетиями, гнил в сырой земле, кормил червей! А теперь я даю тебе шанс! Восстань и подними своих слуг! Всех, кто спит под этими холмами! Пусть они выйдут на мой зов и станут моей плотью, моей волей, моей стаей! Отдай мне своё место, погостник! Отдай мне власть над этой землёй, или я развею тебя в прах! Ты знаешь — я могу! Я слышал твой шёпот! Ты согласился! Я знаю твоё имя, которое тебе не дали при рождении! Я назову его, если ты не подчинишься!
— Он тебя что — не видит? — шёпотом спросил я у погостника.
— Нет. Откуда ему? — не удивился тот. — Он только слышит.
— Кого не вижу? — Колдун перестал завывать, и в его голосе проскользнула первая нота неуверенности. Он нервно сглотнул, и кадык дёрнулся на тощей шее, как маятник.
— Погостника, — подсказал я, выходя из-за дерева. — А как же он с тобой договаривался?
— Так я-то его слышу, — пояснил дух.
— Ты живой? — Колдун уставился на меня, и его мутные глаза на секунду прояснились — в них мелькнул страх, тут же задавленный злобой.
— Почти, — спокойно ответил я. — Это ты волка поднял?
— Подчинись мне! — взвыл он, перейдя на визг. — Подними всех своих слуг! Немедленно!
— Да угомонись, — сказал я, делая шаг вперёд.
Но колдун не стал ждать. Он оказался быстр — невероятно быстр для такого скелета. Вместо того чтобы читать заклинание, он метнул в меня рукой, и между пальцами блеснул тонкий, как шило, кинжал. Я едва успел уйти в сторону — лезвие просвистело у самого уха. Колдун двинулся следом, неожиданно ловко переставляя ноги, и его движения были не хаотичными, а просчитанными — он явно умел драться. Нож мелькал в его руке, нанося короткие колющие удары, и каждый из них был направлен в горло или в глаз.
— Да ты знаешь, кто я?! — шипел он, наступая. — Я сам выучился! Я ходил к ведьмам, я платил кровью за каждое слово! — Он сделал выпад, и я едва увернулся. — Ты просто грязь под моими ногами!
Я выхватил свой нож, и мы сошлись в короткой, злой схватке. Сталь звенела о сталь. Колдун не был неуклюжим — напротив, в его движениях чувствовалась звериная гибкость. Он кружил вокруг меня, как танцор, и его кинжал описывал в воздухе сложные петли, пытаясь найти брешь в моей защите. Но я видел больше — я видел его дыхание, сбитое, хриплое, его глаза, в которых уже не было страха, только бешеная ярость.
— Мара даст мне силу! — выкрикнул он, отскакивая. — Она выпила твою душу, как я выпью твою кровь!
Он забормотал что-то — и волк, который до этого стоял неподвижно, вдруг ожил. Не вяло, а резко, как кукла на нитках — его голова дёрнулась в мою сторону, и мертвенный огонь в глазницах разгорелся ярче. Волк сделал шаг. Затем другой. Его лапы, обнажившие кости, цепко вдавливались в землю, и он не шатался — он шёл на меня, готовый рвать.
— Взываю к тебе, дух кладбища! — снова завопил колдун, отступив на пару шагов и вскинув руки. — Открой врата! Выпусти своих псов!
Но я не стал ждать. Я метнулся вперёд, обходя волка по дуге. Он прыгнул — нелепо, но быстро, клацая челюстями. Я ушёл в сторону и одним быстрым, рубящим движением отсёк полуразвалившейся твари голову. Тело ещё сделало шаг по инерции, затем рухнуло, залив воздух смрадом. Колдун взвыл, но не от страха — от бешенства.
— Ты! — Он рванул ко мне, его кинжал описал круг, и я едва не пропустил удар. Но на этот раз я ждал — я перехватил его запястье, вывернул руку, и нож выпал из ослабевших пальцев.
— Ты не боишься меня? — прохрипел колдун, глядя мне в глаза. Он не дрожал. Он скалился, как тот волк. — Ты ещё пожалеешь.
— Наговор на кошачий глаз подсказать? — спокойно предложил я, сжимая его запястье.
— Чего? — Он дёрнулся, пытаясь вырваться.
— Говорю, не видишь же в темноте. Прочтёшь наговор — в темноте видеть будешь. Только потом не забудь снять.
— Ты кто?! — взвизгнул он, на этот раз с надрывом. В его голосе прорезалась паника. Он попытался пнуть меня в колено, но я отскочил, отпустив его руку. Колдун тут же выхватил что-то из сумки — горсть чёрного порошка — и швырнул мне в лицо. Я прикрыл глаза, но пыль обожгла кожу, а в ушах зазвенел резкий свист. Он воспользовался моментом — схватил с земли упавший кинжал и снова ринулся на меня, но на этот раз его движения были чуть суетливее, потеряннее. Он понял, что я не простой крестьянин.
— О великая Марена! — упав на колени, взвыл он, но не молитвенно, а требовательно, как падающий в пропасть. — Ты должна мне! Ты обещала! Дай мне власть над этой землёй! Я отдал тебе душу! Я принёс жертву! Теперь дай мне силу!
— Он тебе ещё не надоел? — спросил я у погостника, вытирая лицо.
— Надоел, — согласился тот. — Но он хитёр. Он не сдастся.
Колдун вдруг резко вскинулся, и в его руке блеснул уже не кинжал, а узкий, кривой нож, похожий на серп. Он бросился на меня в последней отчаянной атаке — быстро, зло, как зверь, загнанный в угол. Но в этот раз я был готов. Я встретил его нож своим, и мы сошлись в последнем клинче. Он пытался достать меня снизу, я удерживал его руку. Его глаза — безумные, пустые — смотрели в мои, и я видел, что он не верит в своё поражение.
— Я уничтожу тебя! — прошипел он, выплёвывая слова с кровью. — Я закопаю тебя глубже, чем любой мертвец здесь!
Я вырвал свой нож, отступил на полшага и, не раздумывая, вонзил его прямо в горло колдуна. Лезвие вошло мягко, почти без сопротивления, рассекая позвонки. Голова отделилась — чисто, как по линеечке — и покатилась между могил, застыв на гнилой листве с удивлённо-злым выражением. Тело ещё стояло, руки шарили по воздуху, словно искали потерянную голову, затем осело и рухнуло рядом.
Души не было. Она так и не появилась.
— Хорошо, бездушный, — тихо произнёс погостник. — Некому будет моих баламутить. — Он помолчал, глядя на тело. — Яма вон там, свободная. Туда и сваливай. Да прикопай. А мои сейчас порядок наведут. Волка туда же отволокут. Пусть вместе гниют.
Вздохнув, я принялся за дело. Управился уже под утро. Устал неимоверно. Присел на холмик и осмотрел сумку несостоявшегося колдуна. Сухие соцветия бузины, кусочек чаги, корешок хрена, отвар, от которого разило могильной землёй так, что перебивало все остальные запахи. Тетрадь с неразборчивым почерком — сбивчивым, рваным, будто человек писал в спешке или в бреду. Редкие законченные наговоры, большинство — обрывки. На полях карандашная пометка: «Мара — богиня смерти». И исписанный листок с молитвой, выведенной без единой помарки.
Но молитва мне была не нужна. Я её знал наизусть. Прикрыв глаза, я зашевелил губами, вознося хвалу самой прекрасной из богинь.