Осиновое бревно лежало над ручьём Чёрным косо, почти поперёк воды. Кора размокла и местами покрылась скользким речным илом. Роман стоял посередине, расставив ноги на ширину, которую дома счёл бы нелепой, а здесь — последним разумным вариантом.
В левой руке он держал старый советский справочник в кожаном переплёте. Восемьсот двенадцать страниц, издание 1974 года, вес чуть больше килограмма. У питерского букиниста книга выглядела солидно: плотная обложка, строгий шрифт, схемы костров и узлов. Роман тогда решил, что с таким томом можно идти куда угодно. Позже ему было неловко вспоминать эту уверенность.
Шла мелкая морось. От мокрой хвои, прелых листьев и болотной воды пахло сырым подполом. Лямки рюкзака давили на плечи. Впереди, в трёх километрах от опушки, начиналось Глухое болото. Роман перенёс вес на левую ногу, и подошва поехала по мокрой коре.
Ромка дёрнул руками, попытался отступить назад и сел в ручей по пояс. Джинсы сразу промокли, вода добралась до ремня. Ноги ушли в придонную жижу, и из правого кеда с пузырём вышел воздух. Поролон внутри обуви набрал воды и ила.
Справочник шлёпнулся рядом. Синий переплёт мелькнул под мутной поверхностью, пока Ромка шарил руками между камнями и корнями. Он вытащил книгу за корешок, поднял на берег и несколько секунд смотрел, как из неё течёт вода. Бумага за это время разбухла по краям.
Роман выбрался на кочку и прижал справочник к животу. Полчаса назад он воспринимал эту книгу как страховку от собственных ошибок. Теперь она оставляла на ветровке синие разводы и капала ему на колени. За двести пятьдесят рублей у него была мокрая пачка бумаги с кожаной обложкой.
Он попробовал раскрыть раздел про костры под дождём. Ноготь поддел край страницы, но бумага снялась серой кашицей вместе со шрифтом. На пальцах остался липкий след старого клея и синяя краска с обложки. Телефон из сухого кармана показал двадцать два процента заряда и пустую шкалу сети. Роман убрал его обратно осторожно: для фонарика ещё пригодится.
Он засунул справочник под ветровку и пошёл дальше. За кухонным столом ему казалось: тепло тела высушит страницы. Через двадцать минут под синтетической курткой книга не подсохла ни на лист. Бумага липла к рубашке, обложка красила ткань, и от Романа стало пахнуть мокрой типографией.
У поваленной берёзы он остановился и проверил, что ещё можно читать. Из восьмисот двенадцати страниц целыми остались две: четырнадцатая, с предисловием о силе человеческого духа, и последняя, с выходными данными чебоксарской типографии. Разделы про ориентирование, костры и ночёвку слиплись в плотный серый брусок.
Первый слепень сел ему на лоб, пока Роман разглядывал сосны. Он хлопнул себя ладонью и на секунду присел от звона в голове. Насекомое улетело, а на коже остался волдырь размером с маленькую пуговицу. Через пять минут появились ещё два таких же.
Ромка пошёл по мху-сфагнуму. Мох пружинил, под подошвами выступала бурая вода. Видно было шагов на двадцать, дальше стволы смешивались с туманом. По размокшей главе номер три он помнил: надо искать лишайники на северной стороне деревьев. На всех соснах вокруг был одинаковый серый налёт, и Роман не мог понять, где север.
Лямки брезентового продмешка врезались в плечи. На дне лежали шесть банок курганской тушёнки. Консервный нож остался дома, на кухонном столе, рядом с пакетом соли и списком «ничего не забыть». В карманах нашлись спички в пакете, мокрый чек и ноль острых предметов.
От голода у Романа свело живот. Он сел в сырой папоротник, достал одну банку и попробовал пробить крышку сухим осиновым сучком. Сучок хрустнул и сломался. На металле осталась царапина тоньше ногтя. Роман положил банку обратно в мешок и некоторое время сидел, глядя на папоротник перед собой.
Потом он пошёл наугад. В правом кеде хлюпала вода, в левом скрипел песок. Людей слышно не было; только комары пищали у лица, а где-то под ногой раз за разом чавкал мох. Через два часа Роман вышел к мятой железной канистре из-под солярки. Она торчала из торфа наполовину, на боку виднелась глубокая царапина от сапога.
Ещё через сорок минут он снова вышел к этой канистре. Роман остановился, посмотрел на царапину, потом на свои следы в мокром мху. Получалось, он прошёл круг и вернулся почти в ту же точку. В болоте это означало только одно: он ходил не по маршруту, а вокруг собственной ошибки.
Ночь он провёл под елью, рядом с канистрой. Сидел на рюкзаке, потом на корне, потом снова на рюкзаке. Джинсы липли к ногам холодной тканью, носки в кедах не отжимались, пальцы ныли. Чтобы согреться, Роман вставал, приседал, топтался на месте и размахивал руками. Со стороны это напоминало зарядку человека, которому никто не показал упражнение.
Размокший справочник лежал рядом. Текст внутри почти не читался, зато кожаный переплёт остался крепким. Под утро один угол обложки подсох и стал жёстким. Роман потыкал им мох под елью, потом выгреб немного торфа, чтобы поставить ноги не в воду. Советы из книги уже не помогали, зато углом обложки можно было копать.
В пять утра небо посветлело. Роман поднялся, поправил рюкзак и прислушался. Где-то далеко работал мотор: глухо, неровно, с паузами. Он пошёл на звук, продираясь через камыш и ольху. Справочник держал перед собой и отводил им мокрые ветки от лица.
Через некоторое время заросли закончились. Впереди была накатанная тракторная колея, за ней — забор и бревенчатая избушка Кордона номер пять. Роман выбрался на насыпь, остановился и вытер лицо рукавом. На рукаве осталась синяя полоса от книжной краски.
У избушки стоял старый УАЗ-452, «Буханка». У открытого капота возился мужчина в засаленной фуфайке и мазутной куртке. Из угла его рта торчал серый окурок «Примы». На крыле лежали две отвёртки, ключ с потёртыми гранями и баночка литола.
Егерь Митрич протирал сухой ветошью крышку трамблёра и контакты. Роман сделал три шага вперёд. В кедах хлюпнуло. Он остановился, потому что не знал, с чего начать: с приветствия, с объяснений или с признания, что раздел про ориентирование прочитать уже невозможно.
Митрич повернул голову. Посмотрел на мокрые джинсы, синие ладони, грязный рюкзак и обрубок справочника в руке.
— Грамотный, значит? — спросил он.
Роман ничего не ответил. Он положил остатки книги на ржавое крыло УАЗа, рядом с литолом. Митрич протянул ему железную кружку с крепким чёрным чаем.
Роман взял кружку обеими руками. Чай был горячий, горький и без предисловия о силе человеческого духа.
А в вашем личном музее глупости есть вещь, которую вы упрямо тащили в поход, а она превратилась в папье-маше в первый же час? Или вы сразу берёте с собой нормальный консервный нож вместо килограмма чужих кабинетных инструкций? Пишите в комментариях, посчитаем наши таёжные волдыри. Если история Ромки заставила вас улыбнуться, не забудьте поставить лайк и подписаться на канал — Митрич уже протирает крышку трамблера для следующего выезда.